JB Newstream 2 - шаблон joomla Видео

Sidebar

Ох, и страшная это выдалась ночь!

Еще вечером боярышня Аннушка, роду Обнорских, была любимой отецкой дочерью и почти что невестой – за нее сражались две самолучшие московские свахи, Прасковья Бурякова да Матрена Тропинина. Прасковья сражалась за княжича Степана Бахметьева, Матрена – за богатейшего купчину Варсонофия Голубцова. Княжич молод да пригож, а купчина немолод, тридцать ему, да еще пригожее – чернобород, кудряв, в плечах широк. И княжич приведет молодую жену в дом, где всем заправляет свекровь, а купчина – в дом, где сама она будет полной хозяйкой.

Все это растолковала Аннушке мамка Глебовна, и она же устроила, чтобы питомица с женихами своими словечком перемолвилась. Княжич покраснел, как красна девица, все в церкви заметили да пересмехнулись, а купчина вжал Аннушке в ладонь дорогой перстенек.

Боярин Обнорский же сказал свахам: уймитесь, дуры, дочке еще и пятнадцати нет, куда вы разлетелись, у меня еще старшая в девках, через два месяца венчанье. И при этом обещал, что шестнадцатилетие свое дочка встретит замужней, может, даже и брюхатой.

И все в одночасье рухнуло.

Ночь! Ночь, которую вспомнишь – и слезы сами льются.

Хорошо, сон у Глебовны чуткий. Услыхала шум внизу, в сенях, побежала поглядеть, что еще за гости заполночь притащились. А как поняла – пташкой взлетела в светлицу, разбудила Аннушку, сама одела-обула, что под руку попалось – в узелок увязала и повела тайными переходами, как в мыльню женщины ходят, и вывела в сад, а оттуда тайной калиточкой – в переулок, и – давай Бог ноги! И по Ипатьевскому, и по Варварке, и в Зарядье!

Там мамка спрятала перепуганную питомицу у кумы, а сама побежала утром узнавать, чем кончился ночной налет стрельцов на двор Обнорских. Узнавала с бережением, подсылала надежных соседок. Такое узнала – не приведи Господь.

Накануне боярыня Обнорская ездила в Кремль – была звана к крестинному столу государыни Марьи Ильиничны, крестили царевну Марфу. Обнорская была приезжей боярыней, на таких пирах бывала нечасто, и потому, все это знали, была на государыню в обиде. Эту обиду, опять же, как все знали, передала она мужу – нашептала, как это все женщины умеют.

И надо ж такому случиться – после пира нашли в царицыных палатах сверточек, в том сверточке – корешки, сушеные травки и косточка – может, птичья, а, может, и крысиная. Стали разбираться – какая злодейка вздумала сделать подклад самой царице, еще не оправившейся толком после родов? Всем известно, испортить молодую мать легко, есть умелицы, что через мать порчу на детей напускают. Донесли государю, государь осерчал. Может, если бы остыл, обошлось бы это дело малой кровью. Так нет же! Боярина – в один монастырь на покаяние, боярыню со старшей дочкой – в другой; хорошо, боярский сынок Трифон Маркович, уже второй год был на службе в Смоленске, его беда не коснулась.

Мамушка Глебовна сказала:

- Аннушка, это враги козни строят, молись, чтобы Господь их козни разрушил!

- А как молиться? – спросила Аннушка. – Нешто такие молитвы есть?

Идти в церковь, спрашивать священника, мамка побоялась – ну как выдаст?

- Как умеешь, так и молись, дитятко мое горемычное.

У кумы они прожили недолго, Глебовна другое место сыскала в Замоскворечье, в Кадашах. Продали перстенек, подарок купчины Голубцова, сняли комнату на дворе у ткача Перфильева, жили так уж тихо – тише некуда, только в храм Божий выходили, все хозяйство сами вели. Да еще бегала Глебовна к куме, а кума по ее просьбе новости собирала. Одна новость была совсем плохая – Аннушку искали, чтобы вместе с матерью и сестрицей запереть в келье. А для девки это опасно – того гляди, заставят постриг принять.

Но приехал из Смоленска старший братец, пал государю в ноги, клялся и божился, что измены в их семье не было и быть не могло.

Государь поверил, но явно того не показал. Трифона Марковича лишь похвалил, что за родителей вступился. И после того Аннушку искать перестали.

Деньги меж тем кончились, и куда податься – мамка с воспитанницей не знали. Один лишь перстенек с яхонтом остался да нательные кресты. Пробовала Глебовна к боярской родне за помощью идти – так со двора согнали.

Чуть ли не год прошел. И стало им совсем невмоготу, хоть садись на паперти да сухие корочки выпрашивай.

*

Всем хорош купец Гаврила Романыч Решетников: и лавки у него богатые, и дом – полная чаша, и трое сыновей в пору вошли, к делу приставлены, и жену ласкает да балует, и невестки свекром не нахвалятся – как пойдут женщины с решетниковского двора в церковь, так зажмуриться впору: сверкают самоцветы в перстнях, ожерельях и серьгах, сияют дорогие шелка и меха, мерцает жемчужное шитье.

И милосердия купец удивительного. Нищих кормить – это на Москве дело обычное, а он дочку опального боярина Обнорского приютил.

Вышло это так – он своих приказчиков посылал в Кадаши по делу, и старший, которого все звали попросту Петровичем, увидел там мамку Глебовну. Он рассказал о встрече хозяину, хозяин подумал и велел поздно вечером везти себя в Кадаши тайно, в простых санях. И еле добрался – начиналась осенняя распутица.

Глебовна с Аннушкой сперва перепугались – ну как выдаст. Но Решетников обо всем дотошно расспросил и нахмурился.

- Уж дитя точно ни в чем не повинно, - сказал. – Прежняя-то государыня, Авдотья Лукьяновна, взяла бы Анну к себе в Верх, как обыкновенно осиротевших боярышень брала, и от себя бы замуж отдала.

- Так, может, государыня Марья Ильинична тоже взяла бы, да мы с перепугу сам видишь, куда забежали. А, может, велела бы в монастырь везти. Сам знаешь, дело о порче – опасное…

- Собирайтесь, - подумав, решил купец. – Боярин Марк Алексеевич был ко мне добр, я его у себя на Масленицу всегда принимал, потчевал, Родился у меня Никишка – я его с поклоном в крестные звал, он не отказал, всегда крестнику дары слал. Стыдно мне будет, коли оставлю вас в Кадашах, Бог накажет.

- А государь? Может, ты бы лучше нас деньгами ссудил? – совсем жалобно попросила Глебовна.

- Сказал – собирайтесь, значит, собирайтесь.

*

Вот так Решетников, помня доброту боярина к себе, дал приют его дочке и ее старой нянюшке-мамушке. И ничего – государь не осерчал.

Поняв это, родня Обнорского вздохнула с облегчением. И князь Челищев, вернувшись из Кремля, где с утра поздравляли государя с Рождеством, сказал своей княгине:

- Ты, Никитишна, вот что – когда сани за подружками посылать будешь, вели, чтобы и Анютку привезли. Пусть у нас денька три поживет. Не чужая, чай.

У всякой боярышни должны быть подружки – двоюродные и троюродные сестрички, дочки тех знатных людей, с которыми отец вместе служит. Летом она с ними в саду тешится, а зимой, на святки, родители посылают за ними сани, в санях – разнаряженная нарумяненная мамушка, и с поклоном передает: велено-де в гости просить! И собирается в терему у боярышни с десяток подружек, и начинается святочное веселье.

Аннушка Обнорская не только без батюшки с матушкой  осталась, но и в другую беду попала: когда боярина с боярыней и сестрицей в монастыри отправили, было ей пятнадцать, а ростом – с десятилетнюю. Теперь же семнадцатый – и вдруг как взялась расти! И все старые наряды мигом малы сделались. Так рубаху-то сшить и самой можно, купчиха Решетникова штуку тонкого холста подарила, нитки для шитья и вышивания, а с обувью туго. Младшая невестка купца Аннушке свои сапожки старые отдала, уже поношенные. В церковь ходить в них можно, а в гости на святки – стыдно. Просить деньги у Решетникова – тоже стыдно, и без того столько для боярышни сделал, государева гнева не побоялся.

Мамушка Глебовна понимала: если Аннушку опять станут подружкой в княжеские терема звать, значит, увидят ее там женихи. Это ведь только люди несведущие считают, что боярышня живет у батюшки, как в турецком гареме, из мужчин только самую близкую родню знает, людей дичится, при чужих двух слов связать не может. Это – правило старинного вежества, при гостях скромно молчать. А ведь у девушки есть и родные братцы, и двоюродные, а у них – друзья-приятели, которые в доме, а летом в саду бывают. И молодежь всегда найдет способ познакомиться и поговорить. Сестрицы братцам всегда услугу окажут, и мало ли свадеб сладилось почти без свахи, в цветнике или под яблоней.

Когда приехали от Челищевых звать Аннушку к подружкам, Марфе и Устинье, Глебовна тут же додумалась, как быть. Челищевскую мамку, Петровну, усадила в сенях, а сама кинулась собирать питомицу.

- Мамушка, что это? – спросила Аннушка, глядя на новенькие сафьяновые сапожки казанской работы, яркие и нарядные, с узором из цветных треугольников.

- Обувайся скорее. Это я у Настасьи взяла. Настасья-то на сносях, ей не до нарядов, - ответила Глебовна.

Средняя невестка Решетниковых носила тяжело, из терема уже не выходила, а все больше лежала.

Аннушка привыкла Глебовну слушаться, и сапожки обула, и у той же Настасьи взятую нарядную теплую однорядку с дорогими пуговицами, и красивый косник в длинную косу вплела.

- А набелимся и нарумянимся ужо там, - пообещала мамка.

У Челищевых все было наготове. Княгиня сама присмотрела, чтобы стол ломился от угощения, какое полагается девицам,  – орехов, сладких пирогов и оладий, сахарных петухов, пряников. В подклети ждали, когда позовут, голосистые девки из дворни – песни заводить, бабы-бахарки – сказки сказывать, веселые румяные дурки – игры затевать, кувыркаться у княгининых ножек, шутки выкрикивать, загадки загадывать. Красавицы-княжны, Марфа и Устинья, подружек принимали, новости вызнавали, а княжичи, Андрей, Савелий и младшенький, Иванушка, стояли на гульбище, что шло вдоль всего второго яруса княжеского дома, смотрели сверху, как девушки из саней выходят. Сестрицы обещали им, что ночью, когда начнется баловство с гаданиями, можно будет потихоньку с гостьями пошутить, кое-кому ручку пожать, ласковое слово на ухо шепнуть.

Гадания были веселые – петуха из курятника в светлицу приносили, чтобы по кучкам рассыпанное зерно клевал и хорошее замужество сулил; растопленный воск в холодную воду лили; Даже открывали наугад большую Псалтырь и оттуда строчки читали, хоть это и грешно. А ночью пошли башмачки и сапожки за ворота бросать – в которую сторону носком, оттуда и жди сватов. А если в сторону дома – сиди пока в девках.

Аннушка давно не была на людях и все делала чуточку невпопад, очень уж старалась: и пела громче всех, и в гаданиях была бойчее всех. И первая побежала в заснеженный сад, когда затеяли бросать башмачки. Глебовна поспешила следом, чтобы поддержать под ручку, пока девки будут за брошенной обувкой бегать..

Тут-то и стряслась беда.

*

В саду тоже были ворота – для хозяйственных надобностей. Решили – сперва все поочередно бросят обувку, а потом позовут сторожа Стеньку, он отворит ворота, и сенные девки выбегут смотреть, как удалось гаданье. Они и принесут хозяйкам башмачки и сапожки.

Так все боярышни кидали через левое плечо – и ничего. Аннушка же метнула изо всей силы, сапожок взлетел – и миг спустя из-за высокого забора донеслось:

- Ах ты, мать честная!

- Куда угодило-то?

- Да прямо в лоб!

- Ну, девки!

Стало ясно – какие-то молодцы подслушивали под забором девичьи проказы.

Гадальщицы в ужасе притихли.

- Хорошо хоть глаз не вышибли этаким каблучищем, - сказал незримый молодец. – Ну, заберу-ка я с собой этот сапог, а потом дознаюсь, чей! Без выкупа не обойдется!

И расхохотались его товарищи, и заскрипел снег – парни убежали с добычей.

- Ахти мне… - прошептала Глебовна. – Бог наказал!

Кое-как дотащила она Аннушку до крыльца. Другие подружки смеялись, глупые советы давали, Аннушка в конце концов расплакалась. Вот тебе и святки…

Ночью, в жарко натопленной светлице, Глебовна шепотом повинилась – сапожки Настасьины взяла без спросу. Думала – дня через три их так же незаметно вернет. Как же быть?

- Воровками нас назовут, Глебовна… - прошептала Аннушка. – Нужно сапожок вызволять.

Княгиня Челищева велела ключнице дать Аннушке другие сапоги, а как искать пропажу – не знала. Мало ли кто забредет святочной ночью в закоулок за княжеским садом – подслушивать и подглядывать?

Аннушка думала, думала – и додумалась.

- Это, Глебовна, кто-то доподлинно знал, что мы гадать собрались. А пришел с хитростью – нужный башмачок повернуть носком в ту сторону, откуда сам свататься явится. Не для того же, чтобы слушать, как мы визжим… Может, знак кому-то подавал, что свататься хочет?

- Верно, голубушка моя! Ну-кась, у кого из девиц носок к дому указывал, у кого – от дома?

Все вспомнили мамка с питомицей. И оказалось – гадание сулит скорое замужество лишь двум девицам – Марфе Челищевой да Ульяне Соковниной.

- У Марфы три братца, ей жених и через брата может дать знать, - рассудила Глебовна, - а вот Ульянка у родителей одна, ее пуще глаза берегут, и что она к Челищевым выпросилась – диво! Потолкую-ка я с ней…

Но Ульяна сделала вид, будто ничего не понимает. И на следующий день прислали за ней из родительского дома сани.

У Челищевых такая суета на дворе была – проводили девушку с мамушкой впопыхах. Аннушку же с Глебовной оставили еще на два дня – она с Устюшкой Челищевой как-то сразу сдружилась. И княгиня Челищева даже подумала: не выйдет ли из этой дружбы чего путного? Если государь позволяет Решетникову о дочке опального Обнорского заботиться – так, может, и опалу снимет? И тогда Обнорский будет благодарен тем, кто Аннушку поддержал.

На третий день после отъезда Ульяны начался переполох. Оказалось, не родители за ней посылали, а просто хитрый человек нанял кучера – почти  на одно лицо с Федотом Соковниных. Потом уже кто-то из дворовых признался – пытался заговорить с Федотом, да тот как-то невпопад отвечал. Но, коли боярышня Ульяна преспокойно с мамушкой в сани садится, значит, и беспокоиться можно об одном – как бы кучер спьяну не вывалил их в сугроб.

И увезли девушку неведомо куда! Родители считали, что она в гостях, Челищевы – что давно дома, а она, поди, уже и под венцом постоять успела, и из девки замужней бабой сделалась.

- Вот тут-то мы и узнаем, куда твой сапожок ускакал! – обрадовалась Глебовна и на весь вечер ушла в подклет, где челищевская дворня судила и рядила о побеге. Вернулась она в горницу, где ей постелили на лавке вместе с Аннушкой, заполночь.

- Догадались бабы, кто Ульянку увез! Стрелецкого полковника Юшкова сын, Васька! Сватался – не отдали, так он увозом… Это он ей знак подавал, чтобы наготове была, письмецо в сапожок сунул…

- Так надобно, Глебовна, к тому Юшкову тебе идти, узнать, с кем он под ворота приходил.

- Так и пойду.

Решили – спозаранку мамушка побежит на Варварку к Юшковым, потолкует там с домашними женщинами. Для такого дела сняла Аннушка с пальца последний перстенек с яхонтом – чтоб было чем за сведения заплатить и сапожок выкупить Задумали-то хорошо, да только разлил кто-то на дворе ведро с водой, получилась ледяная лепешка, Глебовна по ней поехала, шлепнулась и ногу повредила. Еле обратно в терем по лестнице доковыляла.

Делать нечего – взяла Аннушка мамкину шубу, длинную девичью косу под нее заправила, платом повязалась на бабий лад, взяла узелок с одиноким сапожком и выскользнула со двора. А Глебовна всем говорила – в церковь-де боярышня пошла к ранней службе.

*

Аннушка, как и положено боярышне, росла теремной затворницей, впервые в жизни одна на улице оказалась. Сани проносятся, кучера кричат, люди бегут, псы лают – ух, страшно! А идти надо, не то сраму не оберешься.

На Варварке ей старушка юшковский двор указала. Подошла Аннушка к воротам, а как дальше быть – не знает. Глебовна бы уж догадалась, нашла, кого спросить.

А время – святочное, народ всю ночь колобродит, к воротам сани подъехали, в них ряженые с факелами, все – в харях, кто в свиной, кто в медвежьей. Аннушка даже перекрестилась. Пора такая, что даже пьяному молодцу в свиной харе время угомониться да спать ложиться. А этим неймется! С кем-то они, видать, слоняясь по Москве, повздорили – другие сани подкатили, оттуда мужики повыскакивали, драка началась. Молодец в медвежьей шубе мехом наружу бился, что твой богатырь Пересвет. Аннушка только к забору жалась да ахала.

И подставил злодей ногу молодцу, повалился медведюшка в сани вверх ногами. Загоготали ряженые – то-то будет сейчас потеха! Там бы на него и навалились – да только Аннушка умна была, как хлестнет своим узелком по конскому крупу! Крепкий мерин с места как рванет! Увез, увез он медведюшку, а злодей, что первым бить его собрался, в снежную колею грохнулся.

А тут с юшковского двора выскочили стрельцы, что состояли при своем полковнике. И драка тут же кончилась – кому охота, чтобы ноги бердышом подрезали?

Аннушка стоит ни жива ни мертва, ругань стрельцов слушает.

Мерин недалеко своего хозяина увез. Молодец в медвежьей шубе сел в санях, вожжи поймал, коня развернул, к Аннушке подъехал.

- Исполать тебе, голубушка, - сказал. – Быть бы мне битым да беззубым! Ступай со мной, хорошим подарком отдарюсь.

А Аннушка заробела. На дворе-то – одни мужики…

Однако собралась с духом.

- А пойду, - говорит.

- Ты чья? Я всех молодых женок тут знаю, тебя не видал.

- Чужая я…

- Ступай со мной, не бойся. Матушка дома, коли я тебя обижу – она меня в монастырь на покаяние сама сошлет, она у нас строгая.

Провел Аннушку молодец мимо стрельцов, на высокое крыльцо привел, велел ждать у дверей, что в сени ведут, сам вниз спустился. Стоит Аннушка с узелком, в самый угол забилась. А сверху видит весь двор. Во дворе люди с факелами, время-то совсем раннее. И вдруг взбегает на крыльцо такой красавец, что дух перехватывает, молоденький, лет восемнадцати, шапочка с дорогой пряжкой набекрень, волосы из-под нее – золотыми кольцами, при нем мальчишка с факелом. Аннушка, заглядевшись, нечаянно им дорогу заступила, шарахнулась к перилам – да и выронила свой узелок. И полетел он через перила вниз!

А снизу:

- Ох ты ж ядрена ворона!..

Аннушка в ужасе вслед за красавцем в сени метнулась, успела проскочить. Сердце колотится, губы шепчут: ну, пропала я, пропала…

Через сени шла комнатная женщина со свечкой – нарядная, круглолицая, дородная; может, хозяйского сыночка мамка. Аннушка – к ней, да у нее за спиной – к низкой дверце, и успела протиснуться.

Дверь захлопнулась, женщина обернулась:

- Ты чья такова? Чего тебе тут надо? Ты не Соковниных ли?

Так сурово спросила, что Аннушка разревелась. Только и додумалась – яхонтовый перстенек попыталась вручить.

- А ну, пошли со мной к хозяйке! – велела женщина. И привела в покои, и доложила хозяйке Марье Юшковой: вот, неведомо кто по дому ходит, может, кто из девок подозрительную гостью признает?

Аннушка стоит, рукавом нос утирает, нос покраснел, самой страшно.

- Опять! – воскликнула Юшкова. – Спасу от них нет! Это ж не иначе, наговоренные коренья Мишке нашему подложить хотят! Приворожить молодца! Васька, вишь, на Ульянушке повенчался, а Мишка остался – вот на него и охотятся! Ну, говори, кто тебя подослал?

Аннушка разрыдалась.

- Я так смекаю, Соковнины ее подослали, - сказала женщина. – Про молодую вызнавать. Матушка Марья Ивановна, вели молодцам – пусть ее в тычки со двора сгонят!

Неизвестно, что бы из всего этого вышло, но в покои вошла Ульянка – в бабьей новенькой кике, румяная и счастливая. Она-то и узнала Аннушку. Она-то и объяснила свекрови, что за гостья на двор пожаловала.

- Так что ж ты, боярышня, одна по дворам бегаешь в старой шубе? – спросила Юшкова. – Не стыдно? Неужто и ты по нашему Мишке сохнешь?

- Не нужен мне никакой Мишка! – воскликнула Аннушка. – Я… я…

Пока она собиралась с духом, чтобы рассказать историю про сапожки, в дверь постучали.

- Матушка, я это! – раздался басовитый голос. – Я тебе к тому казанскому сапогу пару принес! Что за притча – сперва одним меня по лбу благословили, потом другим! Ей-Богу, заколдованные какие-то сапоги!

Сенные девки выбежали, комнатные женщины встали рядом с хозяйкой, а в дверь, порядком пригнувшись, вошел тот молодец-медведюшка, которого Аннушка из беды выручила. В руке у него был узорный сапожок.

- Анисья, достань тот сапог. И впрямь – пара, - согласилась Юшкова.

- Да я ж эти сапоги знаю! Вот на ком они были, - Ульяна указала на Аннушку. – Вот кто ночью за ворота кидал!..

- Ну-ка, рассказывай все по порядку, - велела Юшкова. – Да Боже упаси соврать!

А стрелецкого полковника жена так приказать умеет – и не захочешь, а послушаешься. Краснея и бледнея, поведала Аннушка, как Глебовна ей помочь пыталась да дров наломала. Михайла Юшков, старший сын Марьи, слушал очень внимательно.

- Стало быть, это ты меня дважды каблуками по лбу благословила, - сказал он. – Ни от одной девки таких благодеяний не получал! Вот что, матушка, купец Решетников доброе дело сделал, теперь наш черед. Возьми к себе жить боярышню! А батюшку государь любит, батюшка найдет случай про боярина Обнорского и его дочку речь завести.

- Впервые вижу, чтобы две шишки на лбу человека в разум привели, - заметила Юшкова. – Сделаю по-твоему, и Ульянушке нашей будет подружка. А то ведь мне дочерей Бог не послал, одни парни, я же дочку хотела. Чтобы дома молодые голосистые девки песни пели, чтобы под венец снаряжать… Мишка! Ступай, найди батюшку, скажи – пусть придет, да поскорее! Есть у меня кое-что на уме…

*

Стрелецкий полковник Юшков собирался сперва в храм Божий, потом в гости к дьяку Абрамову, но к жене пришел.

- Дельце такое, государь мой, - сказала Марья Ивановна. – Нужен мне твой Гришка. Скажи ему, проныре, - сумеет услужить, сумею и отблагодарить. А ты, Анисья, вели дворовым – когда придет, чтоб не гнали, а сразу ко мне вели.

- Ты что затеяла, женка? – спросил с утра уже чуточку хмельной полковник. – Ябеду какую писать? В Земский приказ жалобу нести?

- А вот увидишь. Доброе дело сотворить хочу.

Аннушку Анисья увела к себе, велела раздеваться. Как увидела девичью косу, из-под шубы выпростанную, ахнула:

- Надо же, знатная коса, до подколенок! Сиди, вот тебе орешки, вот изюм, а я побегу приказание исполнять.

И исполнила – как только посланный за Гришкой парнишка привел его, пьяненького, сразу же и препроводила к Марье Ивановне. А к Аннушке прибежала молодая жена Ульяна.

- Ты не бойся, - сказала. – Свекровушка у меня норовистая, да добрая, и ты ей уж полюбилась. Васеньку моего сперва так изругала – я уж думала, к родителям меня отошлет. А потом сменила гнев на милость, обняла меня и поцеловала. Дай-ка и мне орешков!

Аннушка с раннего утра крошки во рту не имела, попросить поесть – боязно, думала – хоть орешками с изюмом голод забить, но поделилась. А потом Ульяна кликнула сенную девку, велела принести с поварни сладких пирожков.

Потом Марья Ивановна позвала к себе Аннушку.

У нее в покоях стоял стол, покрытый скатертью из вишневого рытого бархата. Угол скатерти отогнут, под ней белая вышитая, как положено в богатом доме, на скатерти – чарка, винный штоф, тарелки с простыми заедками, и тут же, напротив полковничихи, сидит человек – виду неказистого, рожа хитрая, бороденка пегая и торчком, левый глаз подбит, рукав кафтана на ниточке болтается.

- Чего глядишь? – спрашивает этот человек. – Святки! Как хочу, так и гуляю!

- Это, Аннушка, нужный человек, Григорий Карпович, - говорит полковничиха. – Сколько раз говорили ему – ступай к нам на двор жить, прокормим, мужу всегда нужен человек важные бумаги писать. А он, вишь, уперся, ему веселее быть площадным подьячим, весь день на виду, кляузы свои строчит не на столе, как приказные, а на колене под забором. Давай-ка, Григорий Карпович, бери это дело в свои белые рученьки!

- Как велишь, матушка, - отвечает этот сомнительного вида нужный человек. – Садись-ка, боярышня, я спрашивать буду, а ты – отвечать.

Любопытствовал Григорий Карпович насчет боярыни Обнорской – с кем дружилась, с кем не поладила. Но толку от Аннушки было мало – она в батюшкином доме только свою девичью светлицу да рукоделия знала.

- Нужно за мамкой посылать, - сказал площадной подьячий. – Где ты ее оставила?

- У Челищевых… - прошептала Аннушка.

- Анисья! Ну-ка, сыщи мне Ивашку! – приказала полковничиха. – Пускай ту мамку привезет! А коли пьян – сыщи Петруху, того бабка заговорила – другой год хмельного в рот не берет.

Живо снарядили сани, и к обеду Глебовну уже вносили на высокое крыльцо. Она хотела в ножки поклониться полковничихе, но та подобное раболепие живо пресекла.

Григорий Карпович, пока хозяйка дома распоряжалась на поварне, а молодая невестка, следуя за ней, всему училась, дотошно расспросил Глебовну.

- Есть одна зацепочка, - сказал он Марье Ивановне. – Есть! Но нужен список приезжих боярынь, что были у крестинного стола.

- Где ж я тебе его возьму? – удивилась полковничиха. – Это было, когда царевну Марфу крестили, никто, поди, и не упомнит…

- А где хочешь, матушка, - ответил площадной подьячий.

*

Мамка Глебовна сообразила, что полковник Юшков хочет ее питомице помочь не просто так, из милосердия, а с неким умыслом. А умысел прост: когда государь смилуется над боярином Обнорским, да вернет ему его московский двор, да вновь к себе приблизит, Аннушка станет завидной невестой. Взять в дом боярышню хорошего рода для стрелецкого полковника – честь.

И увидела Глебовна неженатого Михайлу Юшкова. Поглядела, как он на широком дворе схватывается с молодыми стрельцами на кулачках да в охотницкой борьбе, вздохнула: экий буян! А потом подумала: женится – образумится.

И, уже видя Аннушку женой Михайлы, поковыляла Глебовна к полковничихе.

- Списка приезжих боярынь у меня нет, да я знаю одну бабу, что притираньями торгует и целыми коробами белила да румяна в Верх носит. Она тем похваляется, что знает, кто с кем в Верху не ладит, кто когда к государыне с дарами либо с жалобами приезжал. Прикажи, матушка, ее сыскать да привезти!

Бабу по прозванию Терентьевна отыскали не сразу – она была в гости звана, а гостевание на святках веселое, где сидела, балуясь наливочкой, там и уснула, там ее и уложили на лавку. Но к вечеру ее доставили на полковничий двор.

Она-то и назвала очень важное для розыска имя. Совпало – не ладила боярыня Обнорская с княгиней Мирославской, и та княгиня также была звана в Верх к крестинному столу.

- А теперь, матушка моя Марья Ивановна, нужно нам узнать, не крутится ли вокруг двора Мирославских бабка-ворожейка, - сказал Григорий Карпович. – Не сама же княгиня в лес за корешками бегала, кто-то ей тот подклад смастерил.

Аннушку с Глебовной поселили в маленькой светлице и более расспросами не беспокоили. Там, в светлице, были образа, и Глебовна велела питомице молиться что есть сил.

- На все воля Божья, - сказала мамка. – И в том, что я сапожки без спросу взяла, тоже воля Божья была! Ты посмотри, как оно все поворачивается! Молись за благодетелей своих, чтобы они этот узелок распутали!

Принялась Аннушка молитвы читать, а перед глазами – Михайла-медведюшка…

И потом легла спать – он всю ночь снился. Ох, беда, беда, заноза в сердечке!.. И страшно – ну как розыск ни к чему путному не приведет? И придется возвращаться на двор к доброму купцу Решетникову с узорными Настасьиными сапожками, да без сердца – сердце в юшковских хоромах останется.

На другой день Ульяна пришла, весь день подружки вместе провели. И опять – ночь, и опять – Михайла, которого днем увидеть даже не удалось. Извертелась Аннушка на мягкой перине…

Михайла же в это время держал совет со своей строгой матушкой. Несмотря на поздний час, в горнице сидел и площадной подьячий.

- Глебовну подсылать нельзя, она и с клюкой-то еле ковыляет. И никого из домашних женщин нельзя – ну как эта окаянная Сычиха их знает? Девки – дуры, к кому-то да бегают за приворотными словами да за зельями. Нужно кого-то слать, кого эта нечистая сила заведомо не знает, - говорила Марья Ивановна.

- А поди угадай, кого она не знает. Этим бабкам-чертознайкам вся Москва ведома, - ворчал Григорий Карпович. – Вот уж тут я ничего поделать не могу, моя собственная супружница непременно к ней бегала, чтобы меня от вина отвадить, я ее как-то поймал – какую-то дрянь из пузырька мне в кружку лила.

- Нешто монашку из обители нанять? – предложил Михайла.

- Тогда уж такую, что десять лет в затворе сидит. Погляжу я, как ты ее уговаривать станешь… - полковничиха задумалась. – А ведь есть у нас затворница!

- Больно пуглива, - возразил площадной подьячий.

   - Зато ее Сычиха уж точно нигде не встречала. Сперва боярышню дома берегли, потом она из Кадашей никуда носа не совала, потом у Решетникова жила почти как в затворе, - сказала Марья Ивановна. – Да побоится, поди…

- Не побоится, - уверенно возразил сынок.

*

Аннушка, выслушав Марью Ивановну, сперва перепугалась до полусмерти. Но полковничиха была тверда:

- Родителей своих с сестрицей хочешь из беды выручить? Стало, и пойдешь к Сычихе. Хоть в ногах у нее валяйся, да выпроси то, что для дела нужно.

- А ну как она на меня порчу напустит?

- На то у нас поп, отец Кондратий, есть. Его всякая порча боится. Сколь окормляет все наше семейство, и всех дворовых, и весь полк,  – ни разу никого не испортили. А у нас, сама знаешь, стрельцы, парни молодые, девки из-за них друг дружке в косы вцепляются. Ни одного стрельца никакая зловредная бабка не изурочила, потому – отец Кондратий бдит!

И повезли поздним вечером Аннушку на Неглинку, где жила ворожейка-чертознайка Сычиха.

Вез сам Мишка Юшков, в санки был запряжен тот мерин, что его от сердитого супротивника увез. В отдалении ехали стрельцы, не выпуская санки из виду.

На груди у Мишки под тулупом, взятым на время у сторожа Михея, висел охотничий рожок – подать знак. Второй рожок был у Аннушки.

- Тпррру! – крикнул Мишка и натянул вожжи. – Дальше сама пойдешь. Вон тот домишко, окошко светится. Сычиха навычна ночных гостей принимать.

- А ты?

- А я – следом, тихохонько. Не бойся! Святое дело исполняешь, и сам Господь тебе защита.

Мишка перекрестил Аннушку. Она и пошла узкой, протоптанной меж сугробов, стежкой.

Сычиха сидела дома одна, но совсем одетая – видать, кого-то ждала. Аннушка думала – увидит бабку, вроде бабы-яги, но Сычиха оказалась на вид лишь немногим старше Марьи Юшковой.

- Зачем пожаловала, девка? – нелюбезно спросила она Аннушку. У той все поучения Марьи Ивановны чуть из головы не вылетели. Но опомнилась Аннушка и заговорила, как научили:

- Матушка, голубушка, пожалей мое сиротство! Обидели меня, хоть головой в прорубь! Жить больше не могу, опозорили, на смех подняли, родня грозится в дальнюю обитель отвезти!

- А что такое?

- Жених у меня был, Артемий, дело к свадьбе шло. Ну и случился грех…

- С кем не бывает. Дальше что?

- Грех, значит, случился, а ему родня и говорит: на что тебе такая? И тут же богатая вдова сыскалась, сама к нему пришла, сказала: жить без тебя не могу! И он меня бросил… Матушка, голубушка, дай мне подклад! Чтобы та змея подколодная вся чирьями покрылась! Чтобы у нее волосья на голове повылазили! Чтобы стала для него страшнее черта!

Больше всего боялась Аннушка, что Сычиха ей не поверит. И, как учила Марья Ивановна, даже на коленки пала, твердя, что отсюда прямо побежит к проруби топиться.

- Да ты знаешь ли, девка, сколько такой подклад стоит? – спросила наконец Сычиха.

- А сколько бы ни стоил! Я, глянь, что тебе! – Аннушка достала из-за пазухи тяжелые дорогие мониста, еще из приданого Машьи Ивановны.

- Ишь ты! Украла?

- Приданое это мое…

- Ну, давай.

Сычиха пошла вдоль стены, где на натянутых веревках висели пучки сушеных трав и кореньев. Бормоча, она отламывала где веточку, где листик, потом вытащила и поставила на стол большую укладку со своим колдовским прикладом. Там она отыскала шнурок и косточку.

- Крысиная косточка-то силу имеет великую. Будешь подкладывать, говори: как крысы люди не любят, прочь гонят, в дома не пускают, так бы и ту, как бишь ее, возненавидели, прочь гнали, в дома не пускали.

- А чирьи?

- Погоди, сделаю наговор, будут и чирьи! Не мешай…

Связав травы с косточкой в пучок, Сычиха накрыла его ладонями, зажмурилась и забормотала, а что – не разобрать. Тут-то Аннушка и дунула в рожок!

- Ах ты сучка! – закричала чертознайка, и тут же снаружи другой рожок отозвался.

Хотела Сычиха свой подклад в печке сжечь, да Аннушка вцепилась ей в руки, не пустила. А тут и Мишка вломился, живо Сычиху скрутил, за Мишкой – стрельцы.

- Ты это подклад спрячь, он завтра понадобится, - сказал Аннушке Мишка. – Когда эту ведьму в Земский приказ поведем. Тащите ее, молодцы!

Ох, и наслушались они ругани, когда связанную Сычиху в сани водворяли. А потом привезли ее на юшковский двор и поставили перед Марьей Ивановной.

- У тебя, баба, сейчас одно спасение – когда будут в Земском приказе допрашивать, честно сказать, кому такие подклады с крысиной костью давала, - сказала полковничиха. – И припомни, когда их давала. Скажешь всю правду – постараюсь тебе помочь. Ночевать, уж не обессудь, будешь в холодном чулане под замком.

А в Земском приказе был у полковника Юшкова приятель, подьячий Деревнин, умный и исполнительный. А у Деревнина – приятели среди думских бояр, которым он каждый праздник большими дорогими пирогами кланялся, и особо – государев наилучший друг Федор Ртищев. На Ртищева-то и была у Марьи Ивановны главная надежда: он богобоязненный, да смелый, не побоится государю правду сказать о его государевой ошибке.

*

Государыня Марья Ильинична, узнав про это дело, послала за Аннушкой верховую боярыню. Та приехала в богатой каптане, полковничиха Аннушку принарядила и в Кремль отправила.

В Верху Аннушку встретили с великим почтением, к царице под ручки привели.

- Ну, здравствуй, боярышня Обнорская, - сказала государыня. – За твоими родителями и за сестрицей уж послано, во всем они оправданы. Ту, что матушке твоей отомстила незнамо за что, я велела в Верх более не пускать. А теперь скажи – хочешь ли до приезда родителей быть при мне, с другими боярышнями, или будешь жить у родни?

- Государыня-матушка, отпусти меня к полковнику Юшкову! Его жена благодетельница моя, как ее брошу?

- Другого ответа я и не ждала. Вот тебе от меня приданое.

По знаку государыни принесли ларчик, в нем золотые монеты, перстеньки, жемчуг в снизках – свадебный наряд расшивать. И обещала государыня быть крестной у первого дитяти, которое у Аннушки будет, когда замуж пойдет.

А с замужеством началась такая суета, что Боже упаси!

Когда на Москве прознали, что возвращается боярин Обнорский, что государь его селами с людишками и денежной казной жалует, что Аннушка и сестрица ее Авдотья – богатейшие невесты, свахи переполошились. Не успела Аннушка опомниться после долгожданной встречи, как тут же ей на выбор предложили чуть ли не дюжину женихов. Матушка с батюшкой ночей не спали – перебирали, наилучшего искали.

Но Аннушка уже набралась смелости – и потому прямо объявила:

- Ни за кого не пойду, а только за Михайлу Юшкова!

- Он же к тебе не сватался! – удивился Обнорский.

- Видит, какие женихи богатые завелись, вот и боится, что не отдадут, а будет ему один позор и поношение. А мне он лишь один и нужен. Коли не он – так лучше меня в обитель отпустите!

Спорить с дочкой боярин не стал – все-таки она его в большой беде выручила. И поехали Аннушка с матушкой своей и сестрицей к полковничихе Юшковой – благодарить. Взяли с собой и Глебовну.

На юшковском дворе Аннушка вся извертелась – искала взором Михайлу. А он сверху, с гульбища, на нее неприметно смотрел.

Полковничиха Юшкова велела богатый стол накрыть, позвала своего старшего, Василия, со снохой Ульянушкой. И Аннушка, отведя Ульяну в сторонку, сказала:

- Свет мой, сделай божескую милость, передай Михайле два словечка.

- А что за два словечка?

- Пусть засылает сваху!

Ульяна, недолго думая, и побежала деверя искать.

Марья Ивановна потчевала Обнорских, ставленый мед велела подать; он, мед, сладок и крепок, за большие деньги покупается. Только разлили по чаркам – дверь распахивается, Михайла на пороге!

- Мед ты, что ли, учуял? – смеется Марья Ивановна.

А Аннушка встала, к Михайле подошла да в пояс поклонилась.

- Хочу свой грех искупить, - сказала. – У тебя от моих сапожек, сказывали, две шишки на лбу вскочили.

- Да хоть бы и сорок шишек! – ответил Михайла Юшков.

Вот так это дело и сладилось.

Обе дочки боярина Обнорского в один день под венец пошли. И государыня, как обещала, стала крестной матушкой Вареньке Юшковой.

 

2018

-


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Back to top