Sidebar

Работа в ГСКБ-47

Наш сосед по квартире на ул. Жуковского Г.М. Дьячков, конечно, видел мое жалкое состояние, и он предложил мне пойти работать в то конструкторское бюро (ГСКБ-47 Наркомата боеприпасов), расположенное недалеко от Семеновской площади, где он сам работал инженером. Я с радостью согласился, был там принят лаборантом и получил рабочую карточку, по которой полагалось 800 г. хлеба в день, вдвое больше, чем по иждивенческой, так же больше и других продуктов.

На этой работе я быстро освоил не только конструирование, расчет и составление чертежей несложных деталей, но и их изготовление на токарном станке. Лозунг «Все для фронта, все для победы» претворялся в КБ в жизнь самым непосредственным образом. Образцы изделий мы ездили испытывать на полигон в Красноармейске. От ст. Софрино до места мы добирались на «кукушке» – в маленьком вагончике узкоколейки с как бы игрушечным паровозиком, который перед каждым небольшим подъемом останавливался и натужно дышал, набираясь сил. Однажды мы спокойно начали свою работу в выделенном месте с небольшими  взрывателями. И вдруг над нашими головами с ужасающим ревом стали проноситься какие-то ракеты, взрывающиеся где-то за лесом. Я испытывал и восхищение этой неведомой техникой и невольный страх, а что, если будет недолет, и попадут в нас. Оказалось, что на полигоне в это самое время другие группы из другого КБ испытывали легендарные «Катюши».

Важнейшей задачей на фронте (да и в тылу, в освобожденных районах) был поиск и обезвреживание мин. Руководство ГСКБ-47 поручило Г.М. Дьячкову вместе с приехавшим, кажется, из Горького научным сотрудником-изобретателем, сконструировать и испытать предложенную им схему миноискателя. Поскольку нужная для этого электронная аппаратура у нас отсутствовала, нас, т.е. Дьячкова со мной и этого изобретателя, имя которого я забыл, но редкое отчество Гермогенович врезалось в память, откомандировали в консерваторию. Проходили мы по специальным пропускам и шли по коридорам, где из классов доносились и рулады вокалистов и чистые звуки инструментальных пьес. Там нам выделили комнату, звуковые генераторы и осциллографы. Я наматывал плоские катушки миноискателя, измерял их индуктивности, под руководством Дьячкова и Гермогеновича участвовал в монтаже в.ч. генераторов на батарейных лампах. Появление вблизи от одной из катушек кусочка металла вызывало появление н.ч. биений, слышимых в наушниках. Чем закончилась эта интереснейшая работа, и пошел ли созданный образец в серию, я не знаю. Но приобретенный тогда опыт, знакомство с приборами, с фигурами Лиссажу, оказались мне полезны в дальнейшей жизни.

Ближе к зиме в квартире на ул. Жуковского мы с бабулей остались одни, Дьячков женился и переехал к жене. Возникли трудности с электричеством, совсем прекратилась подача газа. Холод стал для нас новым испытанием. Вставать утром из-под нескольких одеял было мукой. Каким-то чудом мне и еще одному инженеру удалось уговорить начальство выделить нам несколько листов железа. Я могу гордиться, что в одиночку мне удалось справиться с совершенно новым делом: я спроектировал печку-буржуйку, трубу, колено и заслонку, выбрав размеры так, чтобы  на все хватило металла. Сделал развертки, разрезал листы, все склепал и всунул трубу в небольшой дымоход, когда-то предусмотренный в кухне строителями дома для самовара. Трудно передать радость бабули, когда в кухне стало тепло. Но возникла новая  проблема – чем топить. Найти в холодном городе какие-либо деревяшки с каждой неделей было все труднее. Очень жаль, но в тот трудный период мы сожгли газеты времен революции и многие книги Сергея Артемьевича, которые ныне купить невозможно.

Из длительной командировки в Акмолинск вернулась тетя Леля. Она стала ездить на подмосковные рынки, где меняла какие-то свои кофточки и другие наряды на картошку или пшеницу, из которой бабуля варила кашу. Но это были «деликатесы», а чаще бабуля пекла подобие котлет из картофельных очисток или крапивы, которую мы с тетей Лелей собирали на ст. Поварово в 60 км. от Москвы, где сотрудникам ее организации был выделен клок земли для коллективного огорода. Осенью действительно к «Транстехпроекту» на ст. Москва-3-ья пришел вагон с картошкой, и я, на сколоченной из досок тележке на колесиках-шарикоподшипниках, привез на Мыльников пер. (примерно 8 км по улицам города), кажется, три мешка по 50 кг. Это было богатство, жаль только, что оно скоро растаяло. Летом со ст. Поварово мы привозили не только мешки крапивы, но и такое лакомство как грибы. Однако в лесах после ожесточенных боев оставалась масса всяческой военной техники и снарядов, Однажды я залез в подбитый танк и начал, вращая какие-то ручки, поднимать ствол орудия, направляя его на тетю Лелю. Крик я вызвал ужасный, она потребовала прекратить подобные опасные шуточки. Если бы, я ее послушал… Незаметно от нее, я положил в корзину с грибами не то запал от противотанковой мины не то головку-взрыватель от одного из снарядов, они валялись там кучами. Как в пьесах, ружье, висящее на стене в первом акте, должно выстрелить в третьем, так точно произошло с этим взрывателем (весом не меньше 100-150 граммов), правда, зимой, через полгода.

 

Поездка в Тулу

Летом 1943 г. у нас на Мыльниковом появилась веселая и очень активная тетя Валя. Ее муж, Александр Петрович Соколов, драматический артист, был назначен начальником Тульского областного отдела искусств. Тетя Валя немедленно решила отправить меня в Тулу к дяде Саше подкормиться. Когда я уволился с работы и приехал в Тулу, дядя Саша посмотрел на меня и сказал: «Ты большой парень, тебе уже 16 лет, что ты будешь болтаться в городе, я тебя оформлю администратором концертной бригады, поездишь по области, там и подкормишься». Так я нечаянно-негаданно возглавил коллектив из 9 артистов вдвое-втрое старше меня. Мы кочевали из деревни в деревню или в воинские части и на военные аэродромы, когда все вместе на машине, а когда – инвентарь и реквизиты на телеге с возчиком, а сами пешком. На мне лежала вся организационная работа – подготовка места концерта, то ли в клубе, то ли на открытом воздухе на площадке грузовика с открытыми бортами, оплата по билетам или в виде шефской помощи, все хлопоты по поселению мужчин и женщин, кормежка, транспорт и т.п. С помощью более старших и опытных товарищей и оперируя данным мне мандатом, призывающим оказывать нашей бригаде всемерную помощь, мне удавалось справляться с порученным делом. Область только что была освобождена от немцев, на аэродромах летчики приходили на концерт сразу после воздушного боя или вылетов на бомбежку. Люди истосковались по нормальной жизни, песням, танцам, веселым устным рассказам, поэтому проходили наши концерты с неизменным успехом. Командиры воинских частей были рады помочь нам транспортом, а председатели колхозов, кряхтя, выделяли имеющийся провиант.

По возвращении в Тулу мне пришлось пережить большую неприятность – в трамвае там у меня вытащили бумажник со всеми документами и заработанными личными деньгами, благо, что перед этим я успел сдать в бухгалтерию казенные деньги – выручку за все наши платные концерты. Дядя Саша отправил меня в Москву с какими-то поручениями и для выправления паспорта и других документов. Однако дома мама нашла меня каким-то развязным, сильно изменившимся в худшую, по ее мнению, сторону, и она не позволила мне вернуться в Тулу. К этому времени (к осени 1943 г.) умер Г.Н., забот у мамы стало немного меньше, только о Кирилле, а я остался жить у тети Лёли и бабули. Положение в семье несколько улучшилось, было решено, что я могу не работать, а продолжить учёбу. Мне трудно представить, как бы сложилась моя жизнь, если бы не было категорического требования мамы, чтобы я немедленно покончил с работой администратором (с моими-то 6-ью классами средней школы!) у дяди Шуры в Туле. Самому мне и в голову не приходило такое резкое и мудрое решение – среда засасывает, гораздо легче ничего не менять, в результате я мог навсегда остаться бесправным недоучкой без какой-либо специальности. Однако 3-х месячная работа с бригадой артистов расширила мой жизненный опыт, показала на что я гожусь.

На фото Андрюша Соколов (14 лет, 1935 г.):

zizn moja ili ty prisnilas mnie 1  

zizn moja ili ty prisnilas mnie 3   zizn moja ili ty prisnilas mnie 4

Слева: Андрюша Соколов в форме лейтенанта с петличками, еще без погон. Справа – его фото с Доски Почета предприятия, где он, не имея диплома, работал ст. инженером, был активным изобретателем. Директор этого предприятия, при своем назначении в новый НИИ в Зеленоград, взял из Ленинграда с собой всего одного сотрудника – Андрея Александровича Соколова.

zizn moja ili ty prisnilas mnie 5

Вверху: Андрюша со своей мамой (моей тётей Валей) артисткой Валентиной Федоровной Соколовой (урожденной Наседкиной, затем Пантелеймоновой), своим отчимом артистом Соколовым Александром  Петровичем (для меня он был дядя Шура) и женой Антониной Ивановной. Если будет у меня возможность, разберусь в её почерке и перепечатаю написанную ею творческую автобиографию.

Тоня была бойцом зенитной батареи, которой командовал Андрюша. Всю войну они отражали налёты немецких самолетов на Ленинград, вместе с жителями опухали от голода, подвергались бомбежкам и обстрелам, но выжили и после ВОВ поженились. Сейчас их урны захоронены рядом на Митинском кладбище в Москве. Тётя Валя своими мемуарами подала мне пример – она работала во многих городах нашей страны и составила интересную творческую биографию артистки провинциальных театров и собрала в толстенный альбом массу фотографий и вырезок из газет с рецензиями на её игру театральных обозревателей и критиков, а так же и напечатанные отзывы простых зрителей.

 

 Страшный взрыв

Итак, в октябре 1943 г. я вновь вернулся  в «детскую жизнь» – пошел учиться в седьмой класс 265 школы, расположенной у Армянского пер. Я оказался на 2 года старше одноклассников, жизненная школа у меня была гораздо богаче, новых друзей я там не приобрел. Как-то зимой 1943 г. мы с Игорем Ганевым поехали кататься на лыжах на ст. Турист, где жила тетушка Игоря. Там к нам присоединились еще двое ребят. Помимо лыж у нас было запланировано испытание изготовленного мною замедлителя для подрыва мин. На столе дома это устройство несколько раз срабатывало безотказно, но хотелось произвести испытание со взрывом. Со мной была та самая головка от снаряда, тайно подобранная летом в лесу в Поварово. Дома боек в замедлителе под действием пружины прорезал за время около 10 минут свинцовую пластинку и ударял в доску, здесь он должен был ударить в заряд. Присев на одну ногу и погрузив все устройство в трухлявый пенек, я вынул чеку, отъехал к ребятам, и мы стали ждать. Часов у нас не было, казалось, что прошло много больше, чем 10 и даже 15 минут, а взрыва не было. Я вынул устройство из пенька и быстрым движением отделил заряд. Буквально тут же боек ударил мне в ладонь. Видимо на холоде свинец затвердел и процесс замедлился. Тут бы возблагодарить судьбу и закончить опасное дело. Но нам хотелось довести задуманное до конца, чтобы жахнуло. Я нашел в кармане другую свинцовую пластинку и снова собрал все устройство, не обратив внимания, что эта пластинка имеет немного меньшие размеры и может проскочить  в канал. Все было повторено, но как только я вынул чеку, раздался оглушительный взрыв. Ладонь левой руки, которой я придерживал пластмассовый корпус замедлителя, превратилась в страшное кровавое месиво,  развороченное до костей и сухожилий, фаланга среднего пальца куда-то отлетела. Осколки оболочки заряда через дупла пенька попали мне в колено левой ноги и предплечье правой руки. Наиболее крепкие части пенька защитили и спасли от осколков мои глаза и лицо. Тем не менее, картина была ужасной. Кое-как затянув руку выше кисти и не обращая внимания на мелкие раны руки и ноги, Игорь помог добрести мне до дома, там посадил на санки и довез до медпункта. Молоденькая медсестра, увидев мою руку, потеряла сознание, правда ненадолго. Как меня запихивали в переполненный еще в Дмитрове вагон паровичка, я уже не помню. Потом мне рассказывали, что несколько человек, державшихся за поручни при входе в вагоны этого поезда, не удержались на морозе и попали под колеса. В Москву это сообщили, и на вокзале уже ждала машина скорой помощи из больницы им. Склифосовского, куда меня и привезли. Дальнейшее мне известно по рассказам медсестер, так как сам я от потери крови был без сознания. Хирург Самарий Львович подготавливал меня к операции, когда в операционную случайно зашел профессор Сергей Сергеевич Юдин и, глядя на мою руку, спросил, что тот собирается делать. Врач ответил, что глупому мальчишке придется отнять всю кисть, поскольку ладонь в ужасном состоянии, полна металлических осколков, щепок и грязи, велика угроза гангрены. Неожиданно для врача Юдин рассвирепел – “Мальчишка глупец, но зачем же его делать калекой на всю жизнь! Мы, на фронте, боремся за каждую фалангу бойца, а Вы здесь, в тепличных условиях больницы, делаете инвалида!”. После такого разноса С.Л. почти 3 часа возился с моей ладонью, вынимал десятки осколков, сшивал и зашивал разрывы. Благодаря вмешательству всемирно известного хирурга моя рука была спасена. А вот для моего соседа по палате, парня немногим старше, чем я, помощь  профессора  С. С. Юдина запоздала. Возвращаясь с огорода, Иван висел на подножке трамвая с мешком капусты за плечами. На морозном ветру его руки ослабли, и при падении произошел закрытый перелом голени. Наш палатный хирург Самарий Львович выпрямил и загипсовал ему ногу, это случилось дней за 10 до моего поступления. Через несколько дней, уже при мне, С. С. Юдин во время своего обхода спросил С.Л., что тот думает делать с Иваном. С.Л. ответил, что готовит его к выписке домой, однако профессор обратил внимание на температурный листок Ивана, где несколько дней t0 была чуть выше нормы, он спросил Ивана, нет ли у него насморка или кашля, потрогал загипсованную ногу и вдруг скомандовал “немедленно в операционную!” Что же произошло? Оказалось, что защемленная при закрытом переломе между двумя костями кожа за время до операционной была лишена кровообращения и отмерла. Под гипсом развилась гангрена и ногу, спасая Ивану жизнь, пришлось отнять по пах. Со мной тоже было много возни, две фаланги среднего пальца раздулись так, что едва помещались между соседними пальцами. Однако С.Л. делал все, чтобы не вызвать новых оснований для гнева профессора, уколы редкого тогда пенициллина, да и молодость моего организма не дали развиться сепсису. Не был я забыт и следователем, но когда тот убедился, что глаза и правая рука у меня не пострадали, т.е. я не самострел, смогу держать винтовку, целиться и нажимать на курок, его интерес ко мне пропал. Подобные случаи с боеприпасами тогда в Подмосковье  были часты.

Не могу не отметить, что гениальный хирург, начавший работать в Институте им. Н.В. Склифосовского в 1928 г., прошедший с фронтовыми госпиталями всю войну, награжденный высшими орденами СССР, академик АМН СССР, ставший потом Почетным членом Королевского общества хирургов Великобритании,  Почетным доктором Сорбонны и др. и т. п.,  в последующем по капризу вождя всех народов был арестован по т.н. «Делу врачей» и подвергся издевательствам. Заглаживая вину перед ним и в знак его заслуг перед страной, Правительство в 1962 г. посмертно присудило профессору С.С. Юдину Ленинскую премию. Таковы были реалии нашей жизни. Мимолетное внимание ко мне этого замечательного человека избавило меня от угрозы быть инвалидом с детства. А рука моя левая зажила и снова стала полноценной помощницей основной, правой руке, только средний палец стал на одну фалангу короче и на ладони появился грубый шов.

 

Летний отдых в Ейске и Новороссийске

Мама с сестрами, тетей Лелей и тетей Валей, всю жизнь была очень дружна. Забегая немного вперед, расскажу, как пару раз летом 1944 и 1945 года я ездил в Ейск и Новороссийск, где тетя Валя была на гастролях. Сейчас в отпуск на юг люди летят на самолете или едут на скором поезде в купейном или мягком вагоне. А в те годы мне были доступны в лучшем случае лишь третьи полки в переполненном общем вагоне, или просто на нарах в товарном вагоне, да еще кружным путем – в Новороссийск через Сталинград. Хотя дорога была утомительна, все равно поездки к морю для меня были величайшим удовольствием. Все вечера у тети Вали я проводил в театре, просмотрел и прослушал весь их репертуар, в основном, оперетты. Хотя в музыкальном отношении все они, да и голоса актеров и актрис, были хороши, примитивность сюжетов и чувств героев классических оперетт отвадили меня от них на всю жизнь.

Днем в Ейске я проводил время у моря. Спуститься на узкую полоску пляжа можно было только по довольно пологому спуску, проделанному в крутом и высоком берегу. В остальных местах берег представлял собой почти отвесную стену из песчаника и известняка высотой около 30 метров. Мальчишки развлекались, кто выше вскарабкается по отвесной стене. Я, в стороне от них, тоже полез, нащупывая руками и ногами выступающие камешки. Надо было бы вовремя остановиться, но задор забраться как можно выше сыграл со мною злую шутку. Я достиг предельной высоты, но на последних 4-5 метрах стена имела уже обратный наклон, преодолеть который без альпинистского снаряжения (крюков, молотка, страховочных веревок и т.п.) было невозможно. Однако выполнить и гораздо более нужное дело – спуститься к подножью стены – оказалось совсем не просто. Во время подъема глазам  доступен весь рельеф ближайшего пространства, а при спуске не видно почти ничего. Я бросил взгляд вниз и ужаснулся – метрах в 25 была видна узкая полоска каменистого подножья стены, песок пляжа начинался ближе к воде. Упасть – это значило разбиться, помощи ждать неоткуда. А напряженные руки и ноги от непривычного положения начали затекать. Как мне было тоскливо, когда я начал спуск, нащупывая попеременно ногами каждый выступ пониже, цепляясь и переменяя положение остальных конечностей в страхе, что путь выбран неверно…. К счастью, все окончилось благополучно, но, спрыгнув с последних двух метров, я заметил, что мускулы рук и ног дрожат мелкой дрожью. Разумеется, больше я такое “скалолазание” не повторял.

Море в Ейске у пляжа было очень мелким, и это сбило меня с толку в Новороссийске. К тому же говорили, что вода здесь очень соленая и плавать в ней заметно легче, чем в пресной. Погода, когда я появился в этом городе, была жаркая, и я, естественно, сразу же отправился к морю. Вышел я не к пляжу (если только он вообще там был), а к месту стоянки брошенных неисправных баркасов и самоходных барж, пришвартованных к старинным кнехтам. Вокруг никого не было, да и город, по сравнению с Москвой, казался мне вымершим. Я разделся и бухнулся в воду. Странное дело, вплотную к берегу я не обнаружил ногами дна, берег уходил куда-то в глубину почти отвесно. Оказаться в прохладной воде после прогулки по жаркому городу было очень приятно, и я без опаски и напряжения (как же, вода-то соленая, в ней, говорят, и утонуть-то нельзя) легко проплыл метров 100, когда вдруг почувствовал, что мне не хватает воздуха. Что это было, я не знаю, может быть, от резкого охлаждения возник какой-то спазм. Я немедленно повернул  к берегу, но почувствовал слабость и испугался, что до берега не дотяну. Сбоку, но много ближе ко мне, возвышалась корма огромной баржи. Теряя силы, я подплыл к ней и зацепился за крошечный выступ обшивки. После минутного отдыха мне уже не трудно было достичь берега. По-прежнему кругом никого не было, и я явственно представил себе другой, неблагополучный, конец этого купанья. Никто и не знал бы, куда я делся. Ни тете Вале там, никому в Москве я не рассказывал об этом своем опасном приключении на воде. К сожалению, был и третий случай, но о нем – в свое время на следующих страницах. А сейчас вернемся в Москву, где события шли своим чередом.

Полтора курса МЭТ и работа в НИИ-20

После окончания 7-го класса на семейном совете было решено, что, учитывая мою склонность к технике, продолжать обучение лучше в хорошем техникуме, а не в школе. Конечно, определяющими были чисто материальные соображения о будущем: школа плюс институт потребуют до работы не меньше 8½  лет учебы, а после 4-х лет техникума я мог стать полноценным работником. Доброй славой среди знакомых пользовался МЭТ – Московский энергетический техникум на Кропоткинской набережной 11, куда я и был принят в сентябре 1944 г. в группу “Реле и релейная защита”. Казалось, что на ближайшие годы все определилось. Однако жизнь, как это видно из последующего, внесла в эти планы свои коррективы.

Строгих очертаний здание МЭТ из красного кирпича внутри имело добротные классы, или, лучше сказать, хорошо оснащенные аудитории. В застекленных шкафах хранились разные образцы изделий электротехнической промышленности от простых рубильников и автоматов до тускло поблескивающих массивными латунными контактами измерительных мостов Уитстона и другой строгой научной аппаратуры. Учебный процесс был хорошо налажен.

В памяти сохранились два преподавателя – математик Василий Алексеевич Ефремов, замечательный человек, умевший пробуждать наш интерес к этой строгой науке, и физик Георгий Дмитриевич Палеолог. Алгебраические задачи я очень любил, а примеры щелкал как орешки, их решение чем-то напоминало мне детскую игру в кубики или прохождение лабиринта: держа в голове невидимую нить и производя постепенно очевидные преобразования, я находил решение, которое приходило как бы само собой. Геометрические задачи были для меня труднее, они требовали хорошего знания теорем и даже какой-то фантазии. В.А. столь умело, деловито, с таким артистизмом вел занятия, что каждый из нас старался выполнять задания как можно лучше. Не случайно образ В.А. в моей памяти сохранился так ярко на всю жизнь. Обычно предельно доброжелательный физик Г.Д. Палеолог, когда мы что-то не понимали и не могли ответить на его вопросы, притворно сердился и сетовал: “Нет, вы не электрики, вы – диэлектрики!”. Хотя, зная продолжение, следует признать, что техникум этот давал прекрасную профессиональную подготовку и многим помог найти свое место в жизни. Так, Лёня Черноусов в качестве дипломной работы разработал вариант рекуперативной системы для электричек, электровозов и поездов метро, позволяющий при торможении возвращать в сеть кинетическую “живую” энергию составов. Об этом я узнал от Лёни много позже при случайной встрече у его дома на ул. Горького. Многие выпускники МЭТ впоследствии окончили престижные институты, кое-кого я видел вечерами в коридорах МИФИ.

Подружился я тогда с отличным парнем Толей сначала Нагловским, а затем, когда его мама вторично вышла замуж, он, стесняясь своей прежней фамилии, стал, вместе с мамой, Станиловским. Дружба наша с Толей продолжалась и после того, как через полтора курса я вынужден был из-за вечно голодного или полуголодного состояния уйти из техникума и устраиваться на работу. По математике у Толи с первых же дней в техникуме начались трудности. И я, по дружбе, взялся помогать ему. Мы стали делать домашние задания у него дома на Садово-Кудринской. Толя был совсем не глуп, просто в школе ему не повезло с учителем. Вскоре он с моей помощью догнал всех нас, и дальше наши встречи касались сборки высококачественных усилителей низкой частоты. С большой благодарностью я вспоминаю его маму, кажется, певицу какого-то ансамбля. Приятным завершением каждого моего “урока” с Толей было приглашение принять участие в общей трапезе, где подавалась каша из разваренной пшеницы. В то голодное время это было роскошное угощение. По окончании техникума Толя был распределен в ИХФ – Институт химической физики. Работая, он учился на вечернем отделении МИФИ. Иногда мы там встречались, хотя в это время я учился на дневном. Со временем часть сотрудников ИХФ была переведена в научный центр в Черноголовке, где Толя достиг высоких должностей. Студентом Толя был на испытаниях нашей 1-ой А-бомбы.

С Юрой Лапицким после техникума мы снова встретились в ИТЭФ, отдали этому институту почти всю свою жизнь, работая бок о бок сначала в соседних, а потом в одном и том же отделе. Забавно мне было узнать на Юрином 70-летии, что не только я, но и он, да и чуть ли не все ребята с 1-го курса МЭТ были влюблены в одну девочку из нашей группы – Лидочку Дееву. Она действительно была симпатичней других девчат и знала это. Не в силах скрывать свою влюбленность, я назначил тогда ей свидание невдалеке от ее дома у Елоховского собора. Не помню, о чем мы с ней говорили, но встреча окончилась очень быстро и неожиданно. Помню только, что, осмелев, я ткнулся поцеловать ее пухленькую щечку. А преуспев в этом и не получив отпора был так взволнован, что тут же убежал домой. Для меня, 18-летнего маменькиного сынка, воспитанного на “благородной” литературе, происшедшее было чрезвычайным событием. Наверняка у Лидочки, привыкшей ко всеобщему поклонению и обладавшей, может быть, большим опытом общений, мое поведение могло вызвать только улыбку или недоумение. А продолжение? Так его просто не последовало, на следующий день в классах ничто не напоминало о вчерашнем. Я как бы вылечился от этой влюбленности. Да и события надвинулись очень серьезные.

Прежде, чем переходить к ним, отмечу, что в начале 1945 года квартира на Мыльниковом пер. ожила. Из эвакуации вернулась адвокат Надюша Докторович (ее отчества я не помню, а, может быть, и не знал), энергичная, эрудированная, очень живая женщина. Я уже отмечал, что в самом начале войны она получила похоронку на своего обаятельного мужа Соломона, дорогого всей нашей квартире Мони. Исключительное волнение вызывала в нас в мае 1945-го приближающаяся победа в Великой Отечественной войне. Ночь на 9 мая мы почти не спали. Волнение было столь велико, что буквально с рассветом мы с Надей побежали на Красную площадь. И когда ближе к 6 утра стали известны подробности о нашей Победе и окончании войны, волнение достигло апогея. Большинство людей не в силах сдержать чувств, рыдало, незнакомые и старые и молодые люди обнимались и целовались. Каждый что-то говорил, но в общем шуме и гомоне слова терялись. Как я понимал и всем сердцем сочувствовал рыдающей Надюше. Вот уж воистину “Это праздник со слезами на глазах”. Теперь пора перейти к важнейшему этапу моей жизни – работе в НИИ-20 при заводе 465.

К декабрю 1945 года в очередной раз материальное положение у нас резко ухудшилось и мне пришлось после 1½  лет успешной учебы уходить из МЭТ и устраиваться на работу. В самом деле, мама как стенографистка и тётя Лёля как инженер-проектировщик (после техникума) получали мизерные оклады, да и значили эти деньги не много. Две их служащие карточки, две иждивенческие – моя и бабули (по 400 г. хлеба в день), и детская у Кирилла, вот и все наши возможности для пропитания. Потеряв Григория Николаевича, мама особое беспокойство испытывала по отношению Кирилла: как бы из-за недостаточного питания он не унаследовал туберкулез отца. Мой же отец жил совершенно один, из-за рабочей карточки (800 г. хлеба!) он работал вахтером в универмаге и помочь нам ничем не мог. Бабуля старалась что-то варить, подсовывала мне, отрывая от себя, кусочки хлеба. Мог ли я, здоровый и вечно голодный парень, допускать такое существование? С иждивенчеством пора было кончать.

К этому времени я самоучкой, с помощью номеров журнала  “Радио-фронт” от детекторных приемников дошел до ламповых схем и собрал свой первый мощный усилитель низкой частоты. От адаптера и пластинок звук был, может быть и не слишком высокого качества, но очень громкий. Кто мне посоветовал поступать в НИИ-20 при заводе №465, я не помню. Скорее всего, это был инженер Г.М. Дьячков, наш прежний сосед из темной комнаты в квартире на Мыльниковом пер. После женитьбы он жил в громадной, как мне казалось, метров 35 светлой комнате в районе Таганки. Несколько раз он приглашал меня к себе послушать модные тогда песенки Вадима Козина (“Чубчик” и др.) то ли с пластинок, то ли записи на рентгеновских пленках, называвшихся тогда “на костях”. Я уже отмечал, что он принял однажды участие в моей судьбе, когда устроил летом 1942 г. в  ГСКБ-47. Теперь же выбор места работы был не прост: мне нужна была рабочая карточка, и хорошо было бы получить отсрочку от призыва в армию, иначе я ничем не помогу семье. Увольнение из техникума тоже оказалось делом не легким. Меня и отговаривали и пугали военкоматом, отпускать просто так успевающего студента администрация техникума не хотела.

Так или иначе, с помощью Палеолога, тронутого моим бедственным положением, в конце концов, все устроилось. Трудовая книжка у меня была на руках, и в январе я был принят техником в НИИ-20 у метро  “Сокол”  на развилке Ленинградского и Волоколамского шоссе.

Вот уж действительно, все, что ни делается, все –  к лучшему. Я попал в замечательный коллектив в самом начале выполнения крупного государственного заказа. Всего полтора года напряженной работы в лаборатории импульсной техники дали мне закалку на всю последующую жизнь. Сейчас-то я знаю, что в этом НИИ при заводе №465 (главный инженер – М.Л. Слиозберг) начинали свой путь впоследствии всемирно известные ученые-физики: академик (тогда, естественно, еще вовсе не академик), Михаил Александрович Леонтович, чл.-корр. АН СССР, заместитель директора ИТЭФ лауреат Государственной и Ленинской премий Василий Васильевич Владимирский, лауреат этих же (но за другие заслуги) премий профессор Илья Михайлович Капчинский, многие видные специалисты, авторы книг по теории колебаний, по ВЧ усилителям и генераторам, распространению радиоволн, антеннам и др.

Хочу отметить, что с некоторыми учеными,  работавшими на заводе №465, мне довелось встречаться и много позже. Так, профессор Семен Эммануилович Хайкин читал нам в ММИ лекции по начальным разделам физики (его замечательную книгу “Механика”, с автографом автора, я храню до сих пор). Электродинамику читал нам М. А. Леонтович, его подпись, как председателя ГЭК, есть в моем дипломе. Почти всю последующую жизнь в ИТЭФ я проработал под руководством  И. М. Капчинского и В.В. Владимирского. Но вернемся в 1946 год.

Начальником лаборатории в НИИ-20 была Ирина Борисовна Андреева, первая жена видного специалиста по радиолокации академика В.В. Мигулина. Она обладала необычайно жизнерадостным характером, кипучей энергией и богатым опытом в ламповой электронике. Задачей НИИ-20 и 465-го завода  было освоение всей технологии новейшей американской радиолокационной станции SCR-584, изготовление, наладка и сдача военпредам такой же станции, созданной нашими руками. В лаборатории, куда я попал, было тогда всего около 10 человек, среди них пятеро только что кончили МВТУ им. Баумана, м.н.с. И.М. Капчинский, опытный офицер-радист Н.С. Лызлов, техник Верочка и механик.

Багаж моих и практических и теоретических знаний был крайне мал. Несмотря на это быстрота освоения новых функций оказалась просто удивительной. В юношеском  возрасте знания и навыки приобретаются легко, и я мгновенно впитывал в себя все технические премудрости, так что через 2-3 месяца стал выполнять работы наравне с дипломированными молодыми специалистами. В отличие от них, я уже имел какой-то начальный домашний опыт по сборке и наладке усилителей низкой частоты. Импульсные ламповые схемы – блокинг-генераторы, мультивибраторы, фантастроны и др. я освоил вместе с инженерами очень быстро. Однако решающими факторами в моем развитии были внимание, советы и конкретная помощь Ирины Борисовны. Вскоре я получил серьезное самостоятельное задание – собрать и наладить схему УУС – ультра узкого  строба, позволяющего радиолокационной станции продолжать следить за главной целью – самолетом, не отвлекаясь на сигналы от ложных целей (например, в виде лент фольги, выпускаемых этим самолетом). Благодаря каким-то реальным успехам меня из техников перевели на должность старшего техника, что очень польстило моему самолюбию: как же, ведь ребята из моей группы в техникуме еще барахтались на 3-ем курсе, а я уже во всю работал по интереснейшей специальности в должности, до которой им еще предстояло дорасти. Толя Станиловский, с которым мы изредка продолжали встречаться, подсмеивался над моим хвастовством, но признавал, что я резко ушел вперед от одногруппников.

По пословице “С кем поведешься, от того и наберешься” – за 1½  года в МЭТ я очень много воспринял от математика В.А., а в НИИ-20, за тот же срок, и от И.Б. и от молодых инженеров Шершавова, Костина и др. Колоссальное удовлетворение мы получили при сдаче в круглосуточных испытаниях военпредам всего комплекса разработанной нами  аппаратуры.

Для наладки и анализа всех ламповых импульсных схем я инициативно ввел некоторые усовершенствования в стандартный осциллограф, и он стал незаменим не только для меня, но и для остальных инженеров-наладчиков. Вообще, наладка импульсных схем доставляла мне громадное удовольствие. А этот “Колин осциллограф” пережил меня в лаборатории на много лет. Его так называли и им пользовались люди, пришедшие позже и никогда не видевшие меня.

Не могу не отметить бескорыстную заботу обо мне И.Б. Она, в ущерб интересам своей лаборатории, сначала настояла, чтобы я, занимаясь вечерами, продолжил свое образование. А затем, когда я сдал экстерном экзамены за среднюю школу (как мне помогли 1½  курса МЭТ!) и получил аттестат зрелости, порекомендовала поступать в ММИ – Московский механический институт, ставший потом МИФИ. В лаборатории я был совсем не лишним, но И.Б. убедила меня поступать на очное отделение, говоря, что заочное обучение это все-таки эрзац. И если в семье есть хоть какая-то возможность, надо ее использовать для полноценного обучения. Я до сих пор храню нестандартную и весьма лестную характеристику, написанную И.Б. (при моем увольнении из НИИ-20 летом 1947 г.) для моего поступления в ММИ.

Я уже работал в НИИ-20, когда в 1946 году маму, после более 15 лет работы стенографисткой в Молотовском райкоме партии, направили в МИД и предложили на 3 года командировать в наше посольство в Вашингтон. Конечно, в семье возник большой переполох. После смерти отчима Г.Н. прошло 2 года. Кириллу тогда было около 13 лет, и мама брала его с собой, поскольку наша школа в Вашингтоне была.

Жили мы бедно, все, что из одежды можно было продать или сменять на продукты, все было проедено. Но и без какого-то минимума приличной одежды уезжать маме тоже было нельзя. В этих сборах и хлопотах мама дала мне свой профсоюзный билет, чтобы он не затерялся, а я не забыл бы отдать его ей при самом отъезде. Этот билет, хотя и назывался профсоюзным, на самом деле представлял законспирированный партийный билет, в котором должны были отмечаться валютные партийные взносы. Не знаю, как это получилось, но в процессе сборов, да еще работая днем и посещая занятия в экстернате вечером, я совершенно забыл об этом мамином поручении. Только проводив маму с Кириллом на Ленинградском вокзале в международный вагон Красной стрелы и придя домой, я вдруг с ужасом вспомнил об этом злосчастном билете. Выхватил его из шкатулки, взял краюху черного хлеба и, сколько было, денег, позвонил кому-то из друзей, чтобы оформили мне на пару дней отпуск (иначе по тем временам за прогул полагалось судебное наказание), и помчался снова на Ленинградский вокзал.

Попытка купить в кассе билет до Ленинграда была безуспешной, все билеты на последний в эту ночь отходящий через 10-15 минут поезд были давно распроданы. А желающих уехать с этим поездом было очень много. Попытки уговорить проводниц  у вагонов не дали результата, равно как и просьбы к начальнику поезда. Положение создалось катастрофическое. Я не допускал мысли обречь маму с первых дней в Вашингтоне на скандал по моей вине. Я знал, что до вечера следующего дня мама будет в гостинице Астория до отъезда в Хельсинки и посадки на корабль.

Последняя надежда – поезд гуднул и тронулся, набирая ход. И вдруг я увидел, что на подножки вторых, без проводниц, запертых изнутри площадок, начали запрыгивать моряки. До того они безуспешно, как и я, просились в  вагоны у проводниц и начальника поезда. Видимо, за опоздание возвращения к месту службы им грозила гауптвахта, или что-то еще похуже. Без какого-либо раздумья или четкого плана я тоже изловчился и прыгнул на проносившуюся мимо меня подножку, где уже уцепились двое морячков. Отнеслись они ко мне, несмотря на тесноту, вполне  доброжелательно. Почти пару часов безостановочного движения до Клина на открытой подножке мы сильно замерзли. Когда поезд остановился, мои более опытные попутчики каким-то образом сумели открыть дверь, и мы проникли в вагон. На меня дохнуло спертым, но, о счастье, теплым воздухом, или сказать короче, духом. Общий бесплацкартный вагон был набит людьми “по завязку”. Однако (вот наше российское долготерпение!) никто не возмутился вторжению безбилетного пополнения. Более того, сердобольные женщины посоветовали мне забраться на третью продольную полку, где стояли какие-то их вещи, корзинки и т.п. Как я сумел расположиться на этой неширокой полке и еще закрыться с внешней стороны этими корзинками, ума не приложу. Чтобы не упасть я пристегнул себя  широким поясным ремнем к продольной, проходящей через весь вагон, трубе отопления. Поезд тронулся, и я впервые осознал, что, может быть, сумею догнать маму. Спать было нельзя, я изнутри поддерживал чужие вещи, и они защищали меня. Пару раз в вагоне начинался какой-то шум, ругань, крики. Это контролеры вылавливали безбилетников и куда-то их утаскивали, может быть, даже ссаживали на промежуточных остановках. Так продолжалось полдороги, а в Бологом поезд остановился основательно, часть пассажиров сошла, и в вагоне стало посвободней. Не в силах больше лежать в затекшем состоянии, когда любое шевеление могло меня выдать, я разгородил защитные корзинки, отстегнул ремень и спустился вниз. Быстро я нашел симпатичную молоденькую проводницу и, дав денег, упросил ее сбегать в кассу на платформе и купить мне билет. Ее отзывчивость легализовало мое положение, и последующие проверки контроллеров меня уже не страшили. В свои 19 лет я четко представлял, что обратная дорога может оказаться не менее трудной и проблематичной. Поэтому я договорился с этой милой проводницей, что вечером, когда состав будет подан для обратного рейса в Москву, она устроит мне либо билет, либо разрешение начальника поезда. Так, благодаря случаю, я совсем неожиданно оказался в Ленинграде.  В Астории, весьма фешенебельной и может быть лучшей гостинице Ленинграда, швейцар не хотел меня, замызганного, в мятой и грязной одежде, пропускать к администратору, а тот долго не соглашался сказать в каком номере остановилась моя мама и Кирилл. Надо было видеть, как изумилась мама, увидев меня в дверях ее номера. Оказалось, что она еще не хватилась важного документа. Но все хорошо, что хорошо кончается. После бессонной ночи я на 3 или 4 часа заснул в Астории. Мама дала мне для проводницы красивый пакет с парой модных и дефицитных тогда у нас капроновых чулок. Вряд ли впоследствии во взрослом состоянии я смог бы повторить этот авантюрный вояж. А из всех впечатлений от Ленинграда, в этот первый визит, у меня в памяти остались виды разрушенных или покореженных бомбами и снарядами домов на Невском проспекте, по которому я ехал на трамвае.

Может быть, здесь уместно вспомнить, как за неделю до этого я с Кириллом в выходной день поехал в Серебряный бор, на Москве-реке взяли напрокат лодку и отплыли довольно далеко до устья небольшой речушки. Там обосновались и стали загорать и переплывать устье этой речушки шириной около 20 метров. Все было бы хорошо, но мы увлеклись и несколько раз переплыли с берега на берег без достаточного отдыха. Пловцы мы оба были очень неважными. И вот, посредине этой протоки, Кирилл, он плыл немного сзади меня, вдруг попросил помочь ему. Я развернулся и подставил ему плечо, но как только он оперся, я тут же ушел под воду. Хорошо, что глубина там была всего мера 3. Схватив Кирилла за ноги, я поднял его над собой (в голове мелькнуло: как же, ведь через несколько дней ему надо отбывать в Америку!) и почувствовал под своими ногами дно. Я успел сделать всего, может быть, два или три шага по дну к берегу, но этой передышки Кириллу оказалось достаточно. Он лягнул меня, чтобы освободить ноги, и поплыл к берегу. От толчка я под водой опрокинулся, но тут же всплыл, судорожно глотая воздух. Некоторое время мы оба лежали рядом с лодкой наполовину в воде, не имея сил и приводя дыхание в порядок. Недавно я напомнил Кириллу этот курьезный случай, но он за прошедшие десятилетия все начисто забыл. Мне же это запомнилось, наверное, потому, что, будучи  на 6 лет старше, я чувствовал ответственность за брата.       

Но вернемся к прерванной нити этого повествования. Я уже отмечал, что жизнь тогда была сурова, платили нам не много, и денег ни у меня, ни у других сотрудников лаборатории в НИИ-20, не хватало. Поэтому я с радостью согласился на предложение И.М. Капчинского разработать схему, собрать и наладить высокочувствительный усилитель постоянного тока для кафедры биофизики МГУ, что и сделал как надо. Показ работы собранного мною усилителя от сигналов от разных точек тела распятой и дергающейся лягушки, как на экране осциллографа, так и на большом стрелочном приборе, привела в восхищение ученых-биофизиков. Не скрою, что произведенное И.М. распределение полученных денег показалось мне несправедливым – за выбор ламп и расчет схемы И.М. оставил себе большую часть, а мне, за все работы по сборке, монтажу и наладке схемы – меньшую. Я понял, что для полной самостоятельности мне надо еще много учиться теории и расчетам, умению находить описания результатов аналогичных работ предшественников. Все это оказалось полезным для меня в последующей жизни.

(С) Н.В. Лазарев

 Москва, 2005-2006

Back to top