Sidebar

Дорогим моим внучкам и внуку посвящаю.

“Дедушка Колюка”

    

Н.В. Лазарев

 Москва, 2005-2006

 

 Предисловие

          Эти воспоминания я написал в  2005 г., когда мне было 78 лет, за плечами была, чуть ли не вся жизнь. Многое уже забылось, но когда я был моложе, то, укладывая спать в первый период своих сыновей, а потом внука или внучек, после прочтения им на сон грядущий очередного рассказа из книжки, я уступал их просьбам рассказать о своем детстве. Я вспоминал и пересказывал им некоторые случаи, происходившие когда-то со мной. Немудрящее изложение находило, тем не менее, живой отклик. Думаю, что и сыновья, и внук, и внучки давно забыли эти истории, а вместе с ними, рано или поздно, буду забыт и я. Крайне жаль, что кроме сухого анкетного перечисления мест учебы и работы не сохранились почти никакие подробности жизни моей мамы и отца, не говоря уж о предыдущих поколениях. Бабушку со стороны отца я видел всего раз или два, а о деде с его стороны я вообще ничего не знаю. Раньше мне надо было заинтересоваться своими корнями, спросить теперь уже не у кого. Попробую, хотя бы, привести в порядок то, что относится ко мне самому, может быть написанное дойдет и до правнуков. Вероника у внука Ильи появилась на свет в январе 2010 года, Алекс у внучки Ани – в июне 2012 г.

  

Раннее детство

            Родился я 30 апреля 1927 г. в самом центре Москвы – в доме №4 по Кузнецкому мосту, состоящем из трех примыкающих друг к другу зданий с проходным двором, выходящим прямо к Большому театру. Так случилось, что в разные периоды мне довелось жить в каждом из этих зданий, но об этом потом. Мои мама, тогда Лазарева Мария Федоровна, и отец, Лазарев Владимир Владимирович, инженер по прядильному производству, почти сразу после моего рождения разошлись. Может быть, сказалась большая разница в возрасте – больше 16 лет. Довольно просторная комната отца (в квартире №51 этого дома), где он прожил всю свою жизнь (до своей кончины в 1962 г.), была совершенно лишена окон, да и у мамы не было возможности растить ребенка, она должна была работать. На этих фото: мой отец – студент Высшего технического училища (до 1917г., позже МВТУ) и много-много лет спустя – инженер.

otec vladimir vladimirovich otec vladimir vladimirovich 2

Мой отец Владимир Владимирович Лазарев (1.06.1886 – 22.09.1962)

  

mama maria fedorovna samylina

Моя мама Мария Федоровна Самылина (Наседкина, Лазарева; 2.06.1902 - 10.04.1998)

           

На фото мама до и после моего рождения. Меня, трехмесячного, отдали бабушке со стороны мамы – Варваре Лукиничне Наседкиной, моей дорогой бабуле. Все воспитание, все черты моего характера, весь я как личность сформирован этой замечательной, самоотверженной второй моей мамой. Первое время бабуля вскармливала меня американским молоком Mellinsfood.

  

babulja i tjotja valia teta valja chitajet pjesu

            Бабуля и тётя Валя                                          Тётя Валя читает пьесу

Где я с бабулей и дедушкой Федором Алексеевичем жил первые годы, я, естественно, не помню. Но какое-то время мы жили в том крыле этого дома, которое соседствовало с Большим театром. Комнатка была крохотная, всего 6 кв. м с окном во двор. Все, что запомнилось, это как мы с ребятами играли во дворе в прятки. Однажды я забрался в темный и тесный закуток под лестницу одного из подъездов и, когда глаза привыкли к полумраку, я вдруг увидел, что в самом углу, где тыльная сторона лестницы примыкает к полу, что-то блестит. Это оказались ручные часы, в то время заметная ценность. Дедушка мне строго приказал немедленно положить часы на  место, а то жулики, которые их там спрятали, обязательно меня найдут и могут зарезать. Что случилось с этой крохотной комнатенкой впоследствии, я не знаю, но какое-то время, скорее всего, еще до неё (хронология событий меня подводит, а спросить не у кого), мы жили в Тамбове. Там, во время игры в те же прятки, я забрался как-то в старый гардероб, притаился на мягком тряпье и заснул. Спал я, видимо, долго. Игра давно уже кончилась, дети разошлись, а меня нет. Бедная бабуля с ног сбилась, разыскивая меня по окрестным соседям, страшно горевала, думая, что меня утащили цыгане. А когда я нашелся, дед не знал что со мной делать: то ли радоваться, что я цел, то ли выдрать, как следует, за такое баловство и наделанный переполох.

            Мы – бабуля, дедушка и я – переезжали из города в город вместе с театром, в котором работала тетя Валя – старшая (на 2 года) сестра моей мамы – Наседкина, потом Пантелеймонова и потом Соколова Валентина Федоровна. Она с большим успехом играла все роли, и драматические и, как примадонна, пела и Сильву и Марицу в опереттах Кальмана и во многих других спектаклях. Отец и мама меня, конечно, не забывали. Время в начале 30-ых годов было голодное, и отец присылал нам из Москвы посылки. Я бы это и забыл, но однажды, распечатав посылку, мы с дедом обнаружили в ней не сухари, а кирпич – почту перевозят тоже люди, вот этот случай и запомнился мне. На этом старом фото – мой дедушка в свои зрелые годы еще до революции.

nasedkin fedor alekseevich

Мой дедушка Федор Алексеевич Наседкин

 

Нашлись всего три фотографии, которые иллюстрируют мое раннее детство. На первом снимке в облике  ребенка, позирующего на стуле в возрасте 1год и 1 месяц (так написано на фото), и ребенка года на два постарше на втором снимке (сделанном, скорее всего, в Тамбове), трудно найти мои черты, но, по заверениям мамы и бабули, это действительно я. (Третий снимок в фотоальбоме).

      

Nikolaj vladimirovich 1 Nikolaj vladimirovich 2

      

            В ту пору я активно интересовался, как что устроено, что внутри игрушек и т.п., дед называл меня вредителем. Где-то в Мценске, где нас поселили в доме с садом, пришли к нам пионеры и стали спрашивать у тети Вали, нет ли у нас вредителей, чтобы их опрыскать и уничтожить. Я услышал это и в ужасе залез под стол, покрытый большой скатертью, свисающей почти до пола. Тетя Валя, я слышу, направила пионеров к деду. И он на их вопрос ответил, что вредители, вроде бы, есть, надо их поискать. Это теперь я понимаю, что так он ответил специально для меня, а тогда я едва удерживался под столом от рева. Дед повел пионеров в сад, а я под столом старался не дышать, боясь, что они вернутся и меня найдут. Помню, несколько раньше, в Тамбове, столик в конце коридора, где всегда для нас была «сухарная вода» из черных сухарей с сахаром - по вкусу нечто вроде кваса. И еще: большое волнение возникало у всех ребят, когда на улице появлялся мороженщик со своей коляской. Дети выстраивались в очередь, а он ловко заправлял в круглую формочку со штоком вафлю, потом ложкой на длинной ручке заполнял из бака формочку мороженным, закрывал ее вторым кружком вафли и выдавливал получившееся колесико очередному счастливчику, имя которого иногда красовалось на вафле. Формочек разного размера у него было 2 или 3, так что, заслышав его появление, все кидались к своим родителям, уговаривая дать мелочи на большую порцию. До сих пор помню, как сладостно было вылизывать в этих колесиках между вафель сливочную или фруктовую холодную массу, и потом, с сожалением прожевывать намокшие вафли. Что ни говори, это был лучший стимул для послушания.

            Какое-то время, уже после Тамбова, мы жили в деревне Белеутово, рядом с Горками Ленинскими под Москвой. Сидя на коленях у деда, когда он читал газеты, я спрашивал его про буквы и незаметно научился читать еще до 4-х лет. Что детьми запоминается больше всего? Конечно, вкусовые ощущения. Помню, как мы с дедом ходили за хлебом в Домодедово, а это верных 5 или 6 километров через старый-престарый 3-х арочный кирпичный мост через Пахру, позже его расширили, подновили и он служит до сих пор. На обратном пути мы обычно делали привал. Дедушка бывал со мною внешне суров, но всегда меня любил и баловал. Он отрезал от благоухающей буханки свежего ржаного хлеба хрустящую горбушку, доставал ножом из бидончика янтарный кусок только что купленного русского масла, намазывал его на хлеб, слегка посыпал взятой из дома солью и давал мне, нетерпеливо ожидавшему этого момента. Честное слово, нет уже сейчас, кажется, такого душистого масла и хлеба, или чувства мои огрубели? А вкус клейких наростов на вишневых деревьях заброшенного сада? Фактически это лакомство было для нас вроде натуральной жевательной резинки. И еще запомнилось, как мы, в отсутствии взрослых, заталкивали друг друга в ту комнату в избе, где лежала умершая «Солдатская бабушка». Кем она нам приходилась, может быть, была сестрой дедушки, не знаю, но имя свое она получила по названию Солдатской улицы в Тамбове, где жила раньше.

 

Возвращение в мамину семью, дачная жизнь

            Потом я стал старше, и дальнейшие события моей жизни всплывают в памяти более полно. Вторично мама вышла замуж за Григория Николаевича Финогенова, и какое-то время мы жили в полуподвальной комнате одноэтажного дома на Новинском бульваре, напротив того места, где сейчас находится Посольство США. Трудно представить, но тогда посредине улицы действительно был широкий бульвар, по обеим сторонам которого, помимо гужевого транспорта и редких автомашин, ходили трамваи, один из маршрутов был «Б» - «Бабушка», или «Букашка». Вообще трамваи были основным видом транспорта. Теперь уже мало кто вспомнит, что и по Арбату (эта улица казалась мне тогда бесконечно длинной) тоже ходили трамваи. Кстати, ожидая в темное время суток трамвая на остановке, каждый мог заранее знать какой номер подъезжает по комбинации цветов двух фонарей над вагоном, видимых еще издали.

            Кем и где работал мой отчим первое время после женитьбы на моей маме, я не знаю. Понимаю только сейчас, что он был высокообразованный, интеллигентный человек. Круг общения у него был соответствующий, помню я профессоров МГУ математиков Валерия Ивановича Гливенко и Алексея Петровича Дицмана, архитектора Семена Константиновича. Однако вскоре у отчима обнаружилась открытая форма туберкулеза, и он стал работать дома. Он задумал написать свою собственную версию истории всемирной живописи, более полной, чем известный неоконченный труд А.Н. Бенуа «История живописи всех времен и народов». Денег в семье из 4-х человек, где в сентябре 1933 г. появился мой брат Кирилл, катастрофически не хватало.  Мама работала машинисткой-стенографисткой в райкоме партии и получала очень скромный по тем временам оклад. Периодически Григорий Николаевич отрывался от серьезной работы, листы которой уже составляли очень большую стопку, на поденщину. Он брал какой-то кусочек своей работы, переписывал его для детского возраста и сдавал в печать, как правило, в журнал «Пионер», печатали его охотно. На эти деньги снимали на лето, а однажды и на зиму, дачу, сначала в Пушкино, где рядом снимали дачу Гливенки, а потом в Сходне.

             Как-то летом со мной произошел опасный случай. Хозяйка дачи, Дарья Петровна (удивительное дело – я помню ее имя и отчество из многих тысяч людей, с которыми встречался в течение своей жизни), наняла бригаду маляров покрасить крышу этого большого дома. Я увязался с ними на крышу, смотрел за их дружной работой, а чтобы не упасть, держался за выступающие части слухового окна. Ни я сам, ни маляры, работавшие на некотором отдалении, не заметили, что я приблизился к большому гнезду шершней, висящему в слуховом окне,  и задел его рукой. Разозленные шершни, в два раза крупнее обычной осы, начали жалить меня в руку и голову. Как при этом я не свалился с крыши, и как рабочие отбили меня от этих злых демонов, я, конечно, не знаю. Но руку и голову ужасно раздуло, и несколько дней после этого я проболел.

            В Пушкино (или в Сходне) я месяца полтора ходил в первый класс тамошней школы. По заведенному порядку, каждому ученику-первоклашке родители  утром клали  в ранец бутылку молока и булку, на большой перемене все это с аппетитом поедалось. Научили меня там писать аккуратно палочки и кружочки, простейшую арифметику я уже знал, а читал совершенно бегло. Поэтому большую часть года в школу я не ходил, а читал на свободе все, что только мог найти.

            От отчима я  волей-неволей тоже что-то перенял. В частности, любовь к лыжам. Тогда не было жестких креплений, на ноги надевались специальные лыжные ботинки – пьексы с загнутыми вверх носами, к которым крепились лыжные ремни, обтягивающие, кажется, и задники пьекс. Прошло 70 лет, но до сих пор у меня в глазах возникает волшебный мир занесенных снегом и сверкающих нетронутой белизной холмов и глубоких оврагов между Сходней, где в те годы было чуть больше 5 тыс. жителей, и Подрезково (несколько сотен жителей), а на лыжах катались всего лишь единицы. Сейчас там лыжный центр Подмосковья.           

 

Гоголевский бульвар

            Мне кажется, что тогда «иметь жилплощадь» для большинства москвичей означало иметь не комнату или квартиру, а всего лишь постоянное место для спанья в одной комнате с остальными членами семьи. Впрочем, полуподвальная комната с окном, в котором мелькали ноги проходящих перед домом людей, вскоре была обменена (может быть, вместе с уже упомянутой ранее комнатенкой в 6 кв.м на Кузнецком мосту, подробности узнать теперь уже не у кого) на просторную (~25 кв.м) комнату на Гоголевском бульваре (дом 6, 6-ой этаж, кв. 12б). В этой квартире была просторная кухня, кран с холодной водой и железной раковиной, и у каждого из шести квартиросъемщиков имелся свой стол с примусом или керосинкой, о газе мы тогда и понятия не имели. В коридоре на стене висел телефон с большим листом бумаги, на котором после каждого звонка говоривший должен был отмечать это против своей фамилии для подсчета и справедливого распределения оплаты в конце месяца. Больше всего страдал от такой системы знаменитый тогда журналист Макс Поляновский. Жил он в своей комнате один (отдельно от жены и сына, моего сверстника), но на его долю приходилось больше всего звонков, и за ним шла слежка соседей, отметил ли он очередной звонок. В конце концов, он выхлопотал себе в редакции отдельный телефон, и это, видимо, был счастливейший день в его жизни. Я не знаю, как производилась оплата за электричество, но в туалете у каждого была своя лампочка с выключателем, так что ситуации, сложившейся в Вороньей слободке Ильфа и Петрова («последний раз, говорят, чтобы гасили»), возникнуть не могло.         

            Григорий Николаевич предельно строго и педантично соблюдал правила гигиены, у него был свой набор посуды, полотенец и т.п. Благодаря этому ни мама, ни мы с Кириллом не заразились туберкулезом, что подтверждалось регулярными проверками в диспансере. Сейчас трудно судить о каком-то конкретном влиянии отчима на меня, но вспоминаю я о нем теперь с теплотой и благодарностью. Хотя в ту пору я, безусловно, создавал ему трудности.

            По выходным дням, когда мы жили в Москве, я бывал у отца. Иногда он водил меня в Парк культуры им. Горького (там я старался не пропустить ни одного аттракциона, съезжал по спиральному спуску на коврике с высоченной вышки и даже прыгал с нее с парашютом), или он катал меня на речном трамвае по Москве-реке. С горечью отмечу, что большого душевного влечения друг к другу у нас с отцом не было. Тем не менее, я видел, что он продолжал любить маму (второй раз он не женился и женщин к себе не водил), и мне было обидно, что она ушла от него к чужому для меня человеку. Иногда это дома по-ребячьи прорывалось наружу, но заметных конфликтов у меня с отчимом не было.

            Жил я с ним на Гоголевском бульваре, по крайней мере, больше трех лет, т.к. со 2-го по 4-ый  класс учился в школе №59, в замечательном здании бывшей гимназии, расположенном в Староконюшенном переулке. На уроках пения выяснилось, что у меня абсолютный слух и хороший голос, жаль, что вскоре мы в очередной раз переехали на Кузнецкий мост, и контакт с профессиональной учительницей пения, немкой по национальности, оборвался.

            Из этих начальных классов мне запомнились не имена, а фамилии учеников, видимо, мы так и общались. В похожую на куколку девочку Нагорную были безответно влюблены все наши мальчишки. Но я был уже ранен первой своей любовью – к Аленушке Гливенко, с которой в 5-7-летнем возрасте мы почти невинно, но тайно от взрослых, сладко целовались в Пушкино. Когда позже, 9-11-летним, я бывал у нее на днях рождения в профессорской квартире в одном из арбатских переулков в Москве, я ужасно переживал, не зная как себя вести, и стеснялся вспоминать наши прежние простецкие отношения.

v chetvm klasse zvenjevym nikolaj vladimirovich za mesac do vov nikolaj vladimirovich

  В 4-м классе 59 школы меня  выбрали звеньевым        В 1941 году за месяц до начала ВОВ  я окончил 6-й класс 635 школы

             Фантазеров и хвастунов у нас в классе хватало. Так, всегда оживленно размахивающий  руками, Рассказов, однажды сообщил нам, что сам сочинил песню, начинающуюся словами «Раскинулось море широко, и парус белеет вдали и т.д.», но до конца текста этой песни он не запомнил, так что обещал досочинить. Рядом со школой, на углу Сивцева Вражка, был дом, в котором жил другой мой одноклассник, Вергунец. Как-то после уроков он пригласил меня зайти и похвастался, что знает, где у его отца, большого начальника-чекиста, спрятан револьвер. Дома никого не было, и вскоре тяжеленный наган оказался у нас в руках. Мы высыпали патроны и стали им играть, целиться друг в друга, щелкать курком. Разумеется, отец-чекист и подумать не мог, что его оружие служит также и престижной игрушкой в руках сына. Надо же было так случиться, что в классе у нас было два Лазаревых и одна Лазарева, кажется, Люба. С Юрой Лазаревым, он жил через два дома от меня, мы в ту пору дружили, бывали друг у друга. Однажды, будучи уже взрослым, я проходил мимо его дома и решил зайти, позвонил у знакомых дверей на 5-ом этаже, мы узнали друг друга, я вошел, но общих тем для разговора не нашлось. Прежняя дружба забылась, мы стали разными и чужими людьми. Почувствовав неуместность визита, я быстро распрощался уже навсегда. Попытка взрослым вернуться в мир детства не удалась.

            На Гоголевском бульваре, ближе к метро «Кропоткинская», довольно высокие и крутые горки (такими они мне казались в то время) в нескольких местах зимой то ли заливали водой, то ли просто раскатывали до льда. Получались как бы желоба, по которым  ребятня неустанно каталась, кто на санках, кто на картонках, но самые отчаянные, среди которых был и я, спускались стоя на ногах. Конечно, часто и падали, но при этом никто не ушибался.

            Гораздо более опасным было катание на подножках заднего вагона трамвая, с обратной, по отношению к открытой для входа и выхода пассажиров, стороне. Кондуктор через застекленное окно площадки  видел сорванца, мог ему грозить, но вагона не останавливал. Главная опасность  появлялась в том случае, когда на светофоре перед Арбатской площадью был зеленый свет и трамвай, не снижая скорости, выезжал к остановке за середину площади. Там, как правило, стоял милиционер, и встреча с ним не сулила ничего хорошего, поэтому, несмотря на быстрое движение вагона, приходилось спрыгивать в узкое пространство между вагоном и чугунной оградой бульвара. Не знаю, чем бы это для меня или кого-то из друзей окончилось, но однажды я из вагона на подъеме от Трубной площади увидел своими глазами трагический результат такого опасного развлечения – мальчишке моих лет, неудачно спрыгнувшему с подножки, этим же трамваем отрезало ногу. Вагон остановился, но вернуть прошедшую минуту, когда все еще было хорошо, и изменить что-либо, было невозможно. Лужица крови и отдельно лежащая у рельсов нога с ботинком потрясли меня. Этот случай стал наукой и для моих друзей, с которыми, в погоне за острыми ощущениями, я испытывал судьбу.

            Учился я без всякого напряжения очень легко, сказывалась и начитанность и природная сообразительность. В табелях были пятерки и четверки, поэтому зимой по выходным меня на весь день отпускали кататься на коньках в Парк культуры им. Горького. Как можно теперь ругать то время? Все было тогда очень просто и доступно, совсем дешевый билет, по которому в раздевалке можно было выбрать по размеру коньки с ботинками. И катайся под музыку, льющуюся из репродукторов на столбах, по всему парку хоть целый день, по залитым аллеям, площадям, набережной. Только редкие служители парка, тоже на коньках, следили, чтобы соблюдалось направление движения. Можно было отдыхать на лавочках, а если тебе дали на это денег, то что могло быть лучше чашки бульона с пирожком в кафетерии, куда пускали с коньками на ногах. Вечером, сменив коньки на свои ботинки, выходил я из раздевалки шатаясь. Ноги, привыкшие за день к мерным движениям отталкивания ото льда, не слушались при ходьбе и заплетались. Сна, крепче, чем после таких коньков, не придумать.

            Не могу не рассказать про наши частые посещения «Первого детского» кинотеатра в «Доме Правительства» (впоследствии печально знаменитом из литературы 60-70-х годов       «Доме на набережной»). Билет на сеанс для ребят стоил какие-то копейки. Мы приходили задолго до начала сеанса и с упоением пели популярные тогда песни из кинофильмов. А чтобы мы не сбивались, ведущий, в такт куплетам, перематывал на катушках широкие полотнища со словами данной песни. Какие-то песни, конечно, не выдержали испытания временем, но многие из них не забыты и сейчас, как лучшие («А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…», «Жил отважный капитан… », «Легко   на сердце от песни веселой…», «Утро красит нежным светом…», «Весёлое звено», «Нам песня строить и жить помогает…», « Эй, вратарь, готовься к бою…»,    «Ой, вы кони, вы кони стальные… и др.», военно-патриотические («Шёл отряд по бережку…», «Тачанка»,  «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца …  », «Возьмём винтовки новые…», «Дан приказ – ему на запад…», «Жили два друга …» и др.), всех не перечислить, так и ныне ставшие политически одиозными («Эх, хорошо в Стране Советской жить!…», «Песня о Сталине (На просторах родины чудесной…» и др.), без них сеансы пения тоже не обходились, а до критического осмысливания слов таких песен взрослые нас оберегали, а сами мы тогда еще не доросли. 

Какие прекрасные фильмы были в то время: «Джульбарс», «Дети капитана Гранта» с чудаковатым Паганелем, «Вратарь», «Сердца четырех» с Целиковской и Серовой, великолепная Любовь Орлова в неувядаемых картинах «Веселые ребята», «Волга-Волга», «Цирк» и др. Думается, что сейчас многие ленты тех лет покажутся и слабыми по технике и наивными, но тогда каждый новый фильм был событием и встречался с громадным интересом.

            В  поисках заработка  Г.Н. брался за изготовление к юбилеям писателей транспарантов для библиотек. Я, по мере сил, помогал ему в этом, сначала дома, где из планок и реек делались каркасы. Затем Г.Н. затягивал их материей и рисовал текст, или наклеивал бумажные буквы. Мы переносили их по городу пешком (в трамвай с ними не влезешь!), и монтировали в разных  библиотеках.

 

Мыльников переулок (ул. Жуковского), Елец

            Охраняя, по возможности, мое здоровье, мама часто отдавала меня к бабуле и тете Леле – Елене Федоровне Наседкиной (затем Самылиной, затем Панковой), младшей на 6 лет ее сестре, которую я могу считать своей третьей мамой. Она жила в доме №7 по Мыльникову переулку, позже переименованному в улицу Жуковского, почти точно напротив дома, где жил Валентин Катаев. Именно там он принимал всю писательскую братию (см. его повесть «Алмазный мой венец», которую я с наслаждением перечитываю, вспоминая любопытные подробности из жизни именитых писателей и лаская свой слух знакомыми названиями окрестных улиц и переулков). При возникновении какой-либо обиды или разногласий с Г.Н. у меня всегда был запасной выход. После школы я, вместо того, чтобы идти домой, садился на трамвай «А», или «Аннушку» и уезжал по Бульварному кольцу на Чистые пруды, т.е. в Мыльников пер. к бабуле и тете Леле (), где всегда мне были рады и все прощали. Но я очень сильно забежал вперед.

            Не могу ручаться за точную хронологию, но на пару месяцев летних каникул с 1935 по 1937 год меня отправляли к бабуле и тете Лёле в Елец, где директором оборонного завода «ПРОЖЕКТОРУГЛИ» работал муж тети Лёли Сергей Артемьевич Самылин, член партии со стажем до 1917 г. и большими заслугами по установлению после революции Советской власти в Донбассе.  {Самылин Сергей Артемьевич (1894--1970,†Москва, Ново-Девичье кладбище, колумбарий) Чл. КПСС с 1917 [Кипнис С.Е. Ново-Девичий мемориал. М.,1995]}.

tiotia lela v molodyje gody 1 tiotia lela v molodyje gody 2

Тётя Лёля в молодые годы

             От Ельца у меня сохранилась в памяти масса впечатлений. Не знаю, хватит ли терпения пересказать о большинстве и серьезных и курьезных событиях этого периода. Сергею Артемьевичу, как директору большого завода, был предоставлен одноэтажный пятикомнатный кирпичный дом с большим садом и несколькими сарайчиками около дома, в одном из которых (ближнем к улице) был туалет с выгребной ямой. Соседние дома на этой далекой от центра города улице тоже с тыльной стороны построек имели такие же сады. Мы с Андрюшей, моим двоюродным братом, сыном тети Вали (он был старше меня на 6 лет, а Кирилл, сын мамы и Г.Н., – младше на 6 лет), занимали отдельную комнату. Иногда у нас гостила Инна – дочь С.А. от его первого брака, она была на два-три года старше меня. Все попечение о нас вела бабуля.

            В тот же день, как только я впервые появился в Ельце, Андрюша посадил меня на раму велосипеда и покатил, показывая ближайшие улицы и достопримечательности. Раньше я никогда на велосипеде не ездил и поэтому вид переднего колеса, быстро поглощавшего дорогу перед ним, меня просто восхищал. Все далекое благодаря велосипеду вдруг становилось близким. Правда, общих интересов или игр у меня  с Андрюшей затем почти не было. Разница в возрасте была слишком велика, у каждого из нас был свой мир. Андрюша собирал приемник, ставил со своим другом антенну, или мастерил что-то недоступное мне. Тем не менее, время, прожитое в Ельце, сдружило нас на всю жизнь. И во взрослом и в старом возрасте я всегда видел в нем талантливого и очень опытного человека, способного найти какое-либо новое, неожиданное и остроумное решение в практической механике и радиотехнике. Сейчас его уже нет в живых, но в Андрюшиной папке я вижу много его изобретений. Вернемся, однако, в Елец.

            Тетя Лёля в это время заканчивала учебу в индустриальном техникуме и была очень занята, а Сергей Артемьевич пропадал на работе, иногда в выходные до ночи играл дома с коллегами в преферанс, продолжая обсуждать с ними производственные дела. Так что и в саду и в доме, кроме бабули и дедушки Федора Алексеевича, мы с Андрюшей были полными хозяевами. У тёти Лёли детей не было и до конца жизни она трогательно заботилась обо мне и Андрюше.

            Дедушка немного копался на огородных грядках и столярничал в одном из сарайчиков. Я очень любил наблюдать за этой его работой, в чем мог, помогал ему, на всю жизнь освоил пилу, рубанок, стамески и другие инструменты. Тонкая вьющаяся стружка от остро заточенного лезвия рубанка, ни с чем не сравнимый резкий запах этой стружки! Раньше, в расцвете своих сил, дедушка работал в Тамбове инспектором винокуренных заводов, но он абсолютно все умел делать своими руками. К моему глубокому сожалению, ко второму моему посещению Ельца дедушки не стало, он умер, как тогда говорили, от разрыва сердца на скамеечке в саду.

            Продолжу о доме: в нем была какая-то тайна. На фасаде, выходящем на улицу, было шесть одинаковых окон, каждое имело свои красивые занавески. Однако в самом доме, в комнатах, выходящих на улицу, сколько бы мы ни считали, окон было только пять. Этот факт и то, что первым хозяином дома был когда-то очень богатый поп, меня и моих приятелей, таких же Пинкертонов, как и я сам, очень волновал.  Кроме того, на чердаке, куда мы любили лазить, несмотря на запрет, среди других пожелтевших бумаг, мы нашли несколько писем, начинавшихся словами «Милостивый государь!». Для нас, начитавшихся  всяких  историй про разбойников, тайные сообщества, сокровища, подземные ходы и т.п., было совершенно ясно, что прежний владелец дома состоял в переписке с самим царем. А тайная комната с секретным окном и есть хранилище сокровищ. Мы решили проникнуть в эту потайную комнату сверху, с чердака. Не ломать же стену в гостиной, где нас сразу схватят. Мы измерили веревкой на улице расстояние от конца дома до секретного окна и разметили на чердаке, где надо делать дыру в перекрытии, чтобы попасть в секретную комнату с сокровищами. Но именно в этом месте оказался низ переводины, поддерживающей стропилину и крышу. Это нас не остановило, мы тайком принесли на чердак большую пилу и взялись за работу. Переводина была толстым бревном, но мы пилили усердно, и если бы на непривычный шум не пришла бы на чердак бабуля, мы бы его перепилили. А так наша работа окончилась крахом, я был сначала примерно наказан, а потом мне объяснили, что фальшивое окно с занавеской архитектор дома сделал только для симметрии, никакой комнаты это окно не имеет, за занавеской сразу идет стена. Так окончилось одно из моих великих и по последствиям еще не самое скверное начинание.

            Однако на чердаке мы нашли целые россыпи бутылок, видимо не одна смена хозяев этого дома имела обыкновение складывать их там после распития. На рынке, в двух кварталах от дома, мы выручали за бутылки мелочь, которую тут же тратили сначала на конфеты, а потом…

            В саду мне разрешили сделать шалаш, в нем собиралось нас четверо или пятеро сорванцов и, в конце концов, там меня научили курить. Детский мир бывает жесток, те, кто уже втянулся в эту привычку, часто начинают подначивать других, что тебе курнуть слабо, что ты еще малолетка и трус. Вот так я и поддался, начал брать папиросу и пускать дым изо рта, но меня стали осмеивать, что я хитрю и не затягиваюсь. Раз за разом мне уже и самому начало нравиться это занятие, тем более что запас бутылок на чердаке казался неисчерпаем и начал тратиться уже и на папиросы. Только бабуля начала замечать, что от меня попахивает куревом, чем потом не заедай, запах все равно остается. Она и выговаривала и наказывала меня, но все это не помогало. Дедушка редко меня наказывал до боли, как правило, он только грозил найти вожжи и страшно размахивал ремнем, от бабули мне доставалось больше, но сама она во время экзекуции плакала. И тут ребята, видя мои трудности, посоветовали, как можно разом бросить курить. Надо просто всю пачку выкурить сразу. И вот мы принесли в шалаш пачку дешевых папирос «Бокс» и я начал курить штуку за штукой. Мне было противно и после третьей или пятой папиросы я побледнел, упал и потерял сознание. Замечательные мои друзья и советчики перепугались и разбежались из шалаша по домам. Когда сознание ко мне вернулось, меня начало тошнить, казалось, что сейчас вывернутся все внутренности. Потом я кое-как дополз до дома и повинился бабуле. Чем она меня лечила, я не знаю, но несколько дней я проболел, а потом долгое время, когда при мне кто-то начинал курить, меня подташнивало, и я сразу уходил. Может это был жестокий способ, но он подействовал на много лет, к куреву я стал совершенно равнодушен. Много позже, на вечеринках в институте я мог, для кружения в голове, и выкурить сигарету, однако  в привычку это уже не входило. Видимо, где-то в глубине сознания отложилось, чем это может кончиться.

            Кажется, одну зиму я все же в Ельце провел, но помню только катание на салазках вниз по нашей улице, имевшей со следующего квартала длинный и заметный уклон. Весной я заболел брюшным тифом. Болезнь протекала в тяжелой форме. Бабуля безумно переживала за меня, помню, что после наиболее острого периода мне разрешено было начинать снова кушать, только облизывая ложку, вынимаемую из чашки с куриным бульоном. До чего вкусной мне казалась тогда эта ложка! И еще, я тогда вкусил прелесть лежания на теплой от протопленной русской печи печурке. Несмотря на свои 8 или 9 лет, после болезни я заново учился ходить.

Вот пара поздних снимков бабули и её со мной.

      

babulja babulja i nikolaj vladimirovich

            Никто мне не запрещал проводить летом время на крыше дома. Там у меня были излюбленные места на высоте, откуда открывались далекие виды, поскольку и другие дома были тоже одноэтажными, а улица уходила от дома вниз. Я часто лежал там на стареньком одеяле с какой-нибудь книгой или просто всматриваясь в слегка плывущие от потоков горячего воздуха дали.

            На всю жизнь мне запомнилась сильная буря с грозой, которая застала нас в поле, когда мы ходили в далекий лес за орехами. Черные тучи быстро заволокли все небо, от ярких вспышек молний, непрерывных оглушительных раскатов грома и сбивающих с ног порывов ветра некуда было спрятаться. Небо с ужасным треском раскалывалось, казалось, что кто-то целится прямо в нас и этот кошмар никогда не прекратится. Словами не опишешь того, что мы тогда испытали. Даже в доме в сильную грозу страшновато, можно представить, каково было нам тогда в поле. Конечно, мы сразу, как только хлынул дождь, промокли до нитки и замерзли, так как вместе с дождем сыпал мелкий град. Однако все обошлось, тучи куда-то умчались. Сначала несмело, а потом вовсю засветило солнце, так что домой мы вернулись почти сухими.

            И дети – днем и взрослые жители окрестных домов – вечером прямо на улице (там не было практически никакого движения) с азартом играли в городки, тогда я знал все правила этой игры, названия и порядок следования всех городошных фигур.  Как-то днем всей стайкой мы отправились на стадион. Там, по гаревой дорожке вокруг футбольного поля, мы затеяли бег на выносливость, кто больше пробежит. Первый круг, метров 400, мы все бежали вместе, потом, один за другим, ребята сходили с дистанции. Я тоже стал уставать и почувствовал, что скоро совсем остановлюсь. Вдруг тело мое стало легким, усталость, как по волшебству, совсем исчезла, и я побежал быстро безо всякого напряжения, ко мне пришло «второе дыхание». Теперь не вспомню, сколько кругов я сделал и победил ли я тогда всех, но останавливали меня, чтобы идти домой, чуть ли не силой, – мне не хотелось прекращать этот чудесный бесконечный бег. Другого такого бега в моей жизни не было.  Может быть, что я себе и навредил, поскольку, со слов тети Вали, в раннем детстве, еще в Тамбове, у меня был сильный ревматизм. Позже, в 11-12-летем возрасте я иногда страдал от приступов стенокардии, казалось, вот шевельнусь и умру. Забегая вперед, скажу, что когда в 16-18 лет я проходил медосмотры как допризывник, строгие военные врачи находили в моем сердце какие-то пороки и определяли меня нестроевым, а уж этих врачей в излишней заботе к допризывнику не заподозришь.

            В саду, кроме яблонь, вишен и слив было несколько очень высоких и мощных деревьев, к двум из которых на крепких канатах была закреплена толстая и довольно длинная доска. На ней когда поодиночке, а когда вдвоем или втроем мы раскачивались, казалось, прямо до поднебесья. Высшим шиком было по очереди лежать на спине с открытыми или закрытыми глазами посредине вдоль доски (обхватив ее снизу руками), а у обоих ее концов, стоя на ней и держась за канаты, двое других старались, ритмично приседая и выпрямляясь, раскачаться как можно сильнее. Небо падало на тебя, то с одной стороны, то с другой. Никогда в более старшем возрасте, качаясь вдвоем с приятелем в парках в стандартных лодках-качелях, я не испытывал такого восхитительного и жуткого чувства полета, плавного падения и остановок на мгновение в высшей точке перед новым махом.

            Падений с качелей у нас не было, по всем деревьям я научился лазить как обезьяна, но однажды я залез на высокое и тонкое дерево – китайку и потянулся достать зрелое яблочко с боковой ветки далеко от ствола. Тонкие ветки у вершины дерева, за которые я держался, обломились, и я спиной грохнулся на землю. Есть выражение «отбить дыхание», так именно это со мной и произошло. Мне даже не было больно, но я просто не мог вздохнуть. В саду никого, кроме меня, не было, и помощи ожидать было не откуда. Я лежал под деревом в полном сознании, раскрывал как рыба на берегу рот, но набрать сколько-нибудь воздуха не получалось. Потом, потихоньку я  «раздышался», но это состояние полной беспомощности помню и сейчас.        

            Жарким летом было очень приятно купаться в реке Быстрая Сосна, но добираться до нее надо было через весь город. Меня отпускали туда только вместе с приятелем тети Лели, студентом техникума Эрастом. Мне Эрик казался совершенно взрослым человеком, да и бабуле он внушал полное доверие. Однажды он взял меня с собой на реку, там я, как всегда, плескался у берега на виду у Эрика, который в тот раз с приятелями играл в карты. Плавать я не умел и поэтому приседал в воде по шею лицом к берегу и подпрыгивал, отталкиваясь от дна. Некоторое время все было хорошо. Но течение стало увлекать меня на все большую глубину к середине реки, остановиться или крикнуть я не мог. И вот я уже судорожно, на миг, хватаю ртом воздух и скрываюсь под поверхностью воды. Сначала Эрик не понял, что произошло, думая, что я продолжаю играть. Но  потом, заметив мои выпученные глаза и осознав опасность, он вместе с друзьями бросился в воду искать меня и вытаскивать. Река Быстрая Сосна оправдала свое название – течение быстро меня отнесло в сторону, и когда они меня нашли и вытащили, я уже наглотался воды и был без сознания. Меня откачали, привели в чувство, и «на закорках», меняясь по очереди, принесли домой. Как следует плавать, или просто длительно держаться на воде, я так и не научился, видимо из-за сердечной недостаточности, и в своей последующей жизни еще два раза (в Серебряном Бору и Новороссийске) я чуть-чуть не утонул.

            В Ельце было со мной еще одно приключение. Однажды вместе с соседскими ребятами мы начали прыгать с крыши сарая на кучу сена, лежащую в саду у боковой стены сарая. Эта веселая игра продолжалась до обеда, когда все разошлись по домам. Пообедав, я вышел во двор, вскарабкался по приставной лесенке на сарай и, не поглядев вниз, спрыгнул прямо на Рекса – нашу большущую собаку, которая спала в тенечке на сене и не могла видеть, что я залез на сарай с другой стороны. Челюсти  лязгнули и задели кожу на мешочке, который имеется у каждого мальчишки. Я испустил истошный крик и побрел к бабуле. Она страшно взволновалась и не знала, что надо делать. На мою беду в доме оказался гость С.А., завзятый охотник. Он предложил применить известный, по его словам, всем охотникам способ не допустить от укуса заражения крови или бешенства. Бабуля, беспокоясь за мою жизнь, вынуждена была согласиться с доводами бывалого человека. Охотник сказал, чтобы я не боялся, если только хочу жить дальше, разрезал картонную гильзу своего патрона, высыпал порох мне на рану и поджег его. Крик, который я исторг после такой экзекуции, не смутил «лекаря». Он заявил, что теперь, благодаря его быстрому вмешательству, беда миновала, и он будет спокоен за мою жизнь. Когда вечером пришла тетя Леля, увидела меня зареванного и услышала наш рассказ, она поставила все по научному – мне пришлось у настоящего врача воспринять 40 уколов. К сожалению, вторым последствием было удаление со двора безвинно наказанного Рекса.

            Неуемная фантазия и желание все-таки найти спрятанный прежними владельцами дома клад привели меня, как лидера соседских приятелей-сорванцов, еще к одному довольно серьезному прегрешению. В одном из сарайчиков, выстроенных в ряд во дворе дома, можно было держать какую-нибудь живность, но он все время пустовал и был закрыт на щеколду. Каково же было мое удивление, когда, проникнув в него, я заметил на полу под тонким слоем старого сена кольцо и плотно закрытые двустворчатые, обитые железом, дверцы. По ним можно было даже ходить. Больше в этом небольшом помещении ничего не было. Сердце мое забилось, так вот где находится вход в подземелье, где меня ждут чудеса!

            Одному мне приоткрыть хотя бы одну дверцу не удалось. Да что мелочиться, если там действительно спрятаны сокровища или клад, так хватит на всех! На следующий день наша бригада из трех мальчишек и одной девчушки скрытно проникла в этот давно не посещавшийся взрослыми сарайчик, с нами были заранее  приготовленные  веревка, спички и пара свечек. Войдя, мы предусмотрительно закрыли дверь, чтобы нам никто не помешал. Глаза быстро привыкли к сумраку, сквозь щели в стене света проникало достаточно. Понатужившись, мы веревкой, продетой в кольцо, сумели открыть одну дверцу. На нас из мрачной глубины пахнуло холодом. Свесившись в открытый проем, при свете свечи мы увидели спускающуюся куда-то вниз, в темноту, широкую белую – сложенную из известняка – лестницу.

            Это было как в сказке, таинственность от взрослых начала оправдываться, ни за что они бы не допустили нашего предприятия. Было страшновато, но не останавливаться же на полдороге! Не открывая второй дверцы, мы, один за другим, с зажженными свечками стали спускаться по широкой каменной лестнице вниз на глубину в два человеческих роста. Изумительная картина предстала перед нашими взорами. Мы оказались в чудесном гроте величиной в целую комнату, все стены были аккуратно сложены из белого известняка. Нам было зябко, но страх перед неизвестностью прошел. Все говорило за успех предприятия. Однако там было совершенно пусто, никаких сокровищ не было видно. Других, может быть, это и поставило бы в тупик, но мы были стреляные воробьи, и сразу поняли, что хозяева сокровища или клада боялись потерять ценности, оставив их на виду.

            На следующий день мы с предосторожностями снова спустились в этот сказочный грот, пришедший в действительность прямо из приключенческих романов. На этот раз, кроме свечек, мы запаслись инструментом, с нами был тяжелый молоток и два длинных зубила. Но где долбить? Детально обстучав все стены, мы нашли, что в одном месте в стене, ближней к улице, на уровне наших плеч, звук при ударе был гулкий, он резко отличался от ударов во всех других местах. Дальше мы по очереди выбивали зубилами связку, скрепляющую между собой отдельные камни. Работа шла медленно, и мы начали отчаиваться, но вот один камень удалось пошевелить и вытащить из кладки. Что произошло потом, нам не могло присниться в самом страшном сне: вместо замурованного в стене клада мы пробили  дыру в выгребную яму уборной, расположенной в первом со стороны улицы сарайчике. Тусклый свет из дыры и зловоние не оставляли никаких сомнений в нашем позорном фиаско. Девочка с визгом стала карабкаться по лестнице на выход, а мы мужественно попытались приладить вынутый камень на место, пусть не герметично, но все же заткнуть дыру и частично снять грех с души. Хорошо еще, что вынутый камень был высоко, и мы не испортили чистоты грота, который оказался просто глубоким погребом прежних хозяев дома. Бабуля о нем и не знала. Может быть, мне бы и досталось тогда по заслугам, но внезапно стряслась несравненно большая беда, перевернувшая всю последующую жизнь и мою и всей нашей семьи на два десятилетия вперед.   

            Без каких-либо объяснений летом 1937 года я был один срочно отправлен домой.     Меня тогда посадили в поезд и наказали проводнику не выпускать из вагона до Москвы.    Теперь-то я понимаю, случилась громадная трагедия – совершенно неожиданно был арестован Сергей Артемьевич, и взрослым стало совсем не до меня. Обрушилась вся наша жизнь в Ельце. Потом я узнал, что тетю Лелю, только что окончившую техникум, вызывали на допросы. Из дома, с которым у меня связано столько воспоминаний, и тете Леле и бабуле (не помню, где в это время был Андрюша) было предложено убираться.

            Со мною в вагон дали тяжелый чемодан и сумку с едой, но никаких объяснений или писем для мамы мне не дали, видимо был запрет на разглашение происшедшего. Более того, не послали заранее письма или телеграммы, чтобы  кто-то встретил меня на вокзале. Впрочем, в свои 10 лет я прекрасно знал, как добраться до Арбатской площади и нашей квартиры на Гоголевском бульваре. По прибытию в Москву мне было велено с помощью проводника взять носильщика и ехать вместе с ним домой, не спуская глаз с чемодана. Удивительно, что денег мне дали только на проезд. Без приключений я проследовал вместе с носильщиком через всю Москву на Гоголевский бульвар, мы поднялись на 6 этаж, я позвонил в наш звонок и изумленному моим неожиданным появлением Григорию Николаевичу сказал, сколько надо заплатить носильщику. Так завершилось мое пребывание в Ельце.

Back to top