JB Newstream 2 - шаблон joomla Видео

Sidebar

Отдуваясь, устало пыхтит в камине сырое полено: «Пух-х-х…, пух-х-х», - будто варево кипит в паленом нутре. Ласкает огонь кору, обнимает со всех сторон, а палено не сдается, не хочет приниматься, все раздумывает, как ему быть? Лежит на боку и фыркает на огонь струйками пара, а из-под обугленной коры пузыри лезут и еще пузыри, и еще: «Пух-х-х…, пух-х-х…», - лопаются, бухтят, коптя каминное стекло смоляным дымом…

Люблю писать сидя в кресле напротив камина. Что пишу? Воспоминания. Зачем пишу? Испытываю потребность рассказать о том теперь уже далеком времени моего детства.

Пишу не спеша, понемногу, в полной зависимости от собственного настроения. Бывает так, что из-за никчемной занятости, долго не приступаю к письму, а иногда, что называется, просто не идет. Тогда, притворяюсь, бессовестно обманывая себя, что дело вовсе не в отсутствии вдохновения, а в чем-то еще. Сначала пишу в тетрадь, потом переношу в компьютер: редактирую, правлю, расставляю в хронологическом  порядке события, и все время беспокоюсь не забыть бы кого,  не обидеть, не  перепутать.

Вступительная часть повествования почти готова. Хотел начать просто, без пафоса, но почему-то сваливаюсь к высокопарным конструкциям - надеюсь, при редактировании  удастся исправить, а пока, получается примерно так.

painting 1162018 1280

Часть I.

Листая страницы романа под названием «Жизнь», вдруг замечаешь, что с годами многое видится иначе. И дело не в пошлом понимании житейской мудрости, желании диктовать окружающим правильность взглядов, отвечать на вопросы бытия исходя из собственного миропонимания. Просто сквозь призму лет, вспоминаешь только лучшее. Звучит парадоксально, но это так!

Наша память уникальный кладезь, старательно стирающий всё, что несет на себе отпечаток плохого, оставляя нам светлое, доброе. Особенно, воспоминания детства, которое случайно или нет, совпало со страшной и бесконечно долгой войной.

Наши родители нас не спросили, хотим ли мы появиться на свет Божий именно в это время? Возможно, мы бы немного подождали, но они решили иначе - не ждать и выдали нашему поколению путевки в жизнь, в прекрасный, парадоксальный мир. А впрочем, кто из них тогда молодых, двадцатилетних, сильных, бесконечно влюбленных в жизнь, мечтающих о семье, счастье, детях мог знать, что случится война? Жизнь не стоит на месте, вопреки всему она не ждет, она  требует своего продолжения…

***

- Слышь, пацан, тебя, как зовут? – крикнул соседский парень. Он бесцеремонно открыл калитку, подошел и начал меня разглядывать будто я диковина какая.

- Робочка, - просто ответил я. Мы сюда недавно приехали…

- Так ты не русский?! Фриц что ли?

- Сам ты не русский, сам ты фриц! – обиженно ответил я и, не раздумывая кинулся на парня с кулаками.

- Да ты чего в натуре…, борзый что ли? - бормотал он, удивляясь моей прыти, при этом продолжал меня подначивать. - Кто тебя не по-русски назвал…?

- Папка мой, папка! – кричал я и что было сил колотил по мальчишке кулаками, как в закрытую дверь. В шесть с половиной лет,  лупил я мальчишку двенадцати годов детскими неокрепшими кулачками, лупил, плакал, и не понимал, что ему надо от меня, что ему далось в моем имени. - Меня мама так зовет и тетя Луша, и братья, и сестры…

Родители назвали меня Робертом в честь сына капитана Гранта, и обещали, когда я вырасту, обязательно стану капитаном дальнего плавания. Я знал про это и гордился своим именем. Соседскому парню хоть и было лет двенадцать, но он не читал той книжки, потому и не мог понять, что я самый настоящий русский!

- Ах вы, паршивцы этакие, а ну, не балуй, обоих за уши отдеру, - кричала тетя Луша, но за шиворот схватила только соседского мальчишку. – Робочка, он же тебя побьет, он большой, смотри, какой бугай вырос! Растащив нас в стороны, она для порядка хлопнула и меня по попе, а для полной острастки отвесила парню вдогонку хороший подзатыльник.

– А ну, быстро отправляйся  к себе на двор! – цыкнула она на парня, подтолкнув коленом к калитке. – Ишь, чего удумал, хулиганничать к нам пришел!

Когда парнишка ушел, она обняла меня и, целуя в щеки, шепнула в ухо:

- Молодец, в жизни за себя постоять завсегда надо!

Тетка Лукерья - любимая наша тетя Луша, родная мамкина сестра, с красивой дворянской фамилией – Великосельская. У нее своих детей две дочки Зина и Лена, да еще нас двоюродных целый калган: Светик, Женек, Валюха, Нина, Колян, Витек и старшенькая Зойка – атаманша наша оторви да брось…

С самого утра мы ждали, вечером в доме будет топиться печь, а значит, тетя Луша сварит нам на ужин картошечку. Пахучую, чуть подмороженную, от того сладковато-терпкую и бесконечно вкусную. Но то ли кастрюля была слишком маленькой, то ли картошки в той кастрюле было мало, но после ужина всегда происходило одно и то же - всем жутко хотелось есть. А еще в такой день наш детсад на дому жарил на печной чугунной плите вкусные, хрустящие корочки из промытых картофельных очисток.  Настоящий деликатес!

Интерес мы имели ко многому. Разумеется, играли, помогали по хозяйству, но больше всего нас интересовало, где бы чего сесть?!  В этом вопросе знала толк сестренка Зойка. Как старшая по возрасту, в нашей ватаге она имела непререкаемый авторитет. Знала где можно харчами разжиться. Бывало, откроет дверь в чулан, крикнет:

- Ребята, кончай играть, айда на станцию, эшелоны пришли!..

 

Часть II.

Зимой сорок третьего через узловую станцию Барабинск шли эшелоны днем и ночью. В прокуренных теплушках ехали на фронт солдаты, на платформах прикрытая брезентом военная техника. Обратно, на восток, шли поезда с красными крестами на крышах, на товарняках, подталкивая в горку толкачом, устало тащились груды искорёженного металла на переплавку.

Были на станции военные склады, но главным объектом стратегической важности была столовка. Большая, на сто мест! Кормила эта столовка роту охраны, некоторые комендантские службы, путейцев, деповских, да почитай весь пристанционный поселок каким-то чудом ухитрялся подъедаться в той столовке.

Вот и мы приспособились, для добычи съестного упросили старших сделать нам котелки из консервных банок. Сколь можно было положить в такую банку? Крохи, а нам и это было в радость. Есть хотелось так, что до сих пор помню как! Бывало, бежим гуртом через пути, чтоб мимо складской охраны проскочить, гремим котелками, а тут, как назло старшина Чаймердинов.

- А ну, стой! Куда вас несет? Стой, кому сказал! – и ну нас ловить, как курей во дворе. – А ты куда смотришь? – зыкнёт он на часового, а у того душа в пятки. – Военный объект охраняешь, почему посторонние? На фронт захотел? А сам кого-нибудь из нас возьмет крепкой рукой за шиворот, другого за рукав, да и потащит к дверям запасного выхода кухни. Подтолкнет к столу, усадит, и строго спросит:

- Кто здесь главный? – и сам отвечает, - я здесь главный – Джорка Чаймердинов, начальник военно-продовольственного склада! Кому не ясно? – Все молчат. Мы молчим, повара молчат - бояться старшины больше любых неприятностей. - Чего рты раззявили, колпаки белые, а ну быстро налили ребятишкам щей хлебать! - Повернется к нам лицом строгим, а в глазах у него тепло светиться.  Ох и крутой же он был мужик, жуткое дело, солдаты его боялись, по струнке ходили под ним, а нам от него перепадало лишь доброе…!

 Домой обычно возвращались через станцию, для нас была большая удача, проскочить мимо постов и приблизится к вагонам.

Бежим вдоль состава, испуганной стайкой, а вагонам конца нет, и в каждом солдаты, солдаты, солдаты - суровые дядьки с грустными измятыми лицами. Бежим, а сами ждем, может, окликнут кого, может, остановят, может, подойдет кто-нибудь, развяжет свой вещь мешок и достанет из него вкусный превкусный колотый сахар… 

 - Эй, малец, поди, сюда, - крикнул солдат, сидевший у края вагона. - Не бойся, у меня дома такой же имеется. На-ка, держи гостинец, – и протянул мне осьмушку хлеба и небольшой кусок колотого сахара. Подбежал я к нему, схватил ломоть, сахар в рот и хотел было ходу, а он мне. – Стой пацан, погоди убегать, давай поговорим…

 Из щелей теплушки тонкими струйками валил дым, кто-то матерился внутри вагона, ругался несусветными словами:

- Набросали соломы на пол, как для скота - вашу…, сами бы так ехали…

- Да не ворчи ты, - вразумлял его другой, - в грязи окопной будешь вспоминать этот вагон, что тот плацкарт, с превеликим удовольствием!

Солдатик тот, что сахаром угостил, спрыгнул, подхватил меня на руки, подсадил в вагон. Сам залез, меня на свое место усадил. Смотрит серым затуманенным взглядом, смотрит и молчит, только скулами крошит себе зубы, глотает слюну пересохшими губами.

- Проходи малец, гостем будешь, - позвал пожилой солдат. Он подвел меня ближе к буржуйке, поставил на табуретку, чтоб все видели и объявил. – Смотри мужики, какое нам пополнение прибыло!

Стою на табуретке шмыгаю носом, телогрейка до пят, широкий платок на плечах, чтоб теплее было, а под шапкой другой платок, цветастый, девчачий. На щеках размазано черным от графитовой смазки, взгляд прямой, открытый, смелый и от этой щенячьей смелости щемило солдатское сердце, душила обида, мешая вздохнуть полной грудью. Закипала злость мужская, да с такой силой, что не приведи Господи! Крепкая, беспощадная, непреклонная злость, за душевную боль, за униженное, украденное детство, за всех кому они, здоровые, сильные мужики рады бы пособить, да теперь не могут. Да где уж там, каждый из них не хозяин себе – солдаты они теперь! Не дали им жить по-людски и придется злом отвечать на зло, а уж коли так, и надо драться, не жди от них пощады. Будут биться до последней своей возможности за всех и за всё и за каждого, такого как я - Робочку!..

 

 Часть III.

nature 2943774 1280

С лета сорок четвертого, перебрались мы в деревню под названием Урман. В деревушке той летом стало как никогда многолюдно. Привезли ребятню к старикам, чтоб вдоволь на природе погулять, отогреться на солнышке после морозной и голодной зимы. Как известно в деревне, особенно летом, сытнее. Тут и овощи, какие ни какие фрукты, ягоды и конечно лес кормилец: грибы, орехи, ну и рыбалка…

По весне сорок пятого, все дружно выходили в лес. Собирали сок с берез, помногу собирали, ведрами! Бабы втихаря на нем брагу ставили, потом самогон варили, припасали для случая. Готовили хворост, ломали веники для бань, вязали корзины, метлы, много чего - всего не упомнишь!

Ожил тогда Урман людьми, наполнился ребячьими голосами, замычал поутру уцелевшим десятком коров, а когда на строительство пилорамы из города бригада прибыла, людей прибавилось вдвое. Так, что настроение было весенним, ждали лета, тепла, а главное хороших новостей о конце войны.

Сестренка Зина, пошла, работать учётчицей в контору. У них там, в конторе радио, большой такой черный блин из плотной бумаги, так все новости, нам оттуда приносили.

Утром девятого числа усадили нас за стол, только собрались кушать, распахнулась дверь - на пороге Зина. Стоит, запыхалась, слова вымолвить не может, косынка сползла на рукав, сапоги в грязи, ватник нараспашку. Молча зачерпнула ковш воды и так жадными глотками долго оторваться не могла, потом, на выдохе вымолвила:

- Победа! - и  распахнув рот до ушей, крикнула что было мочи, – Победа!!!

И началось: забегала деревня, зашумела радостным криком, запричитала бабьим плачем, вздрогнула дружным мужицким матом, разразилась криками ура в честь победителей. Дружно появились столы, скамейки, стулья, зазвучал посудный звон, растелилась в застолье, запела, заплясала под гармошку деревня.

Когда расселись по столам, председатель сельсовета, дрожащим голосом сказал:

- С победой вас товарищи! С победой дорогие мои! С победой!

Стукнулся стакан о стакан, рюмка о рюмку, да с такой силой, что в ушах зазвенело.

- Тетя Луша, чего теперь будет? – спросил я наивно, пытаясь понять происходящее.

– Домой вернутся, - просто ответила она.

-  Кто, кто вернется…?

- Тот, кто уцелел! – просто ответила она и ласково взъерошила мне волосы. Опустив с колен, подтолкнула. - Беги к ребятам, беги, а я тут с нашими бабами выпью, сегодня за это надо обязательно выпить…!

 

                С. К. Лобанов

Back to top